Сурен Цормудян – Отражение во мгле (страница 61)

— А что, неприятно, когда кого-то из ваших похищают, да?! — зло крикнул Ломака.

— Эй, слышь! Вы че там! В игры с нами играть вздумали, пидоры?! Последний раз предупреждаю! Выходите по-хорошему и отдайте нам девчонку!

— Василий, да у них по ходу реально какие-то проблемы, — шепнул Ломака Селиверстову.

— Похоже на то. Либо они так убедительно врут.

— Ну что, урод, молчишь?! — снова послышался крик.

— Урод тебя зачал, а сука родила, выродок! — крикнул Ломака.

— Ну все, свинья! Я тебе кишки выпущу и сожрать их заставлю вместе с твоим говном, ублюдок!

— Ну так иди сюда и выпусти мне кишки! Или у самого тонка кишка, чмо?!

Раздались два одиночных выстрела. «Калашников» и СВД. И больше никаких криков.

Один из церберов повис в окне, уронив в сугроб винтовку. Второй, с АКСУ, упал внутри здания, его убил Волков.

Жуковский осмотрел аккуратную дырочку в затылке человека. Повесил его автомат себе на плечо.

— Топ-менеджер, говоришь? — хмыкнул он — Неплохо стреляешь для офисного планктона. Уже второй раз.

Сказав это, Жуковский принялся обыскивать карманы мертвеца, извлекая патроны к автомату.

— Ты тоже неплохо стреляешь, — кивнул стоящий позади него Степан. Он выдержал паузу и добавил: — Даниил Андреев.

Жуковский замер. Потом медленно повернул голову и посмотрел на Степана.

— Что, опять метко попал, да? — усмехнулся Волков. — Вот ведь ирония судьбы. Я в этом городе оказался из-за тебя. Но ни черта о тебе не знал, кроме имени. Даже как выглядишь. И оказывается, все эти годы жил с тобой бок о бок.

Андрей натянул на лицо фальшивую улыбку и снова занялся неторопливым обыском убитого цербера.

— Ну и что мы будем с этим делать? — продолжал Степан.

— С трупами? — тихо спросил Жуковский.

— Нет. С истиной.

— Истину надо беречь, друг мой.

— Ну а без метафизики этой, по существу?

— Неужели после стольких лет и после той катастрофы ты думаешь, что есть кому-то до этого дело? Неужели думаешь, что твои начальники до сих пор ждут тебя из командировки с результатом?

— Ты не хуже меня знаешь, что больше всего в тебе заинтересована артель. И тебе известно: артель готовилась к тому, что будет. И у артели есть базы. И там нужны такие, как ты.

— А зачем? Чтобы опять изобретать велосипед? Исследовать кубик Рубика? Но не сметь делать то, что позволит заменить нефть?

— Что за чушь. Какая еще нефть в наше время?

— Абстрактная. Я говорю о власти. И с некоторых пор, друг мой, я признаю лишь одну власть. Свою собственную.

— Ты знаешь правила. Либо твой ум принадлежит нам, либо нет. В последнем случае он, то есть твой ум, является угрозой нам.

— Я понимаю, к чему ты клонишь. Однако как быстро ты вспомнил о долге. А ведь семнадцать лет тупо сидел в своей норе и угасал.

— Мы сейчас не об этом, Даниил.

— Знаешь, Степа, я уже не помню этого имени. — Жуковский вдруг вскочил и, резко развернувшись, ударил Волкова прикладом снайперской винтовки по лицу.

Степан рухнул на грязный и холодный пол. Жуковский бросился к окну, через которое они сюда проникли, и рванул прочь.

— Ах ты, скотина яйцеголовая! — прорычал Волков, быстро поднимаясь на ноги и растирая болящую скулу. — Все равно не уйдешь! Черт тебя дери! Я семнадцать лет ждал этого момента! — И он бросился вдогонку за Даниилом Андреевым.

Весь парк перед телевышкой был перекопан; в его центре находилась котловина размером с футбольное поле и метров десять в глубину. В ее неровных стенах зияли отверстия больших нор. На дне — пирамида из белых, покрытых густым мехом двухметровых коконов. Наверху у края — гора грязного снега, песка и глины.

Вдалеке виднелись аккуратно сложенные большие бревна. Но самым удивительным показалась гробовая тишина.

Вышедший из вездехода Один хмуро осматривал место, о котором Рипазха говорил как о гнездилище жутких существ. Но где они, эти существа? Ни одного не видать. Конечно, только их деятельностью можно объяснить эту картину — копать в такие холода даже со спецтехникой хлопотно. Это, конечно же, их норы, их коконы. Но где они сами?

Из машины вышел Сапсан.

— Сделал уколы. Уснул Штерн.

— Хорошо, — кивнул Один. — Теперь давай подумаем, что нам с этим делать.

— С чем? С личинками?

— Да.

— Я думаю, из огнемета их надо, — предложил Сапсан. — Огнесмеси у нас хватает.

— Ну да. Это, конечно, понятно. Но может, все-таки возьмем парочку в Аркаим?

— А довезем? Ты чего, Одинцов? Нам же обратно пилить полторы тысячи километров. А мы понятия не имеем, в каких условиях надо содержать эти яйца, чтоб не стухли. И не знаем, что за скотина из них вылупится.

— Да вон, лежат на холоде, и все им нипочем.

— А может, их из нор достали в экстренном порядке? Может, твари встревожены вторжением людей и решили свалить отсюда? А мы их спугнули, и они унесли, сколько успели. Может, ихним отродьям тепло требуется. А кормить чем? Да ну их, к дьяволу!

— Слушай, Сапсан, мне эти уродцы тоже, знаешь ли… И я бы рад их выжечь до последнего. Но Дитрих приказал привезти образцы.

— Ах ты, болванчик исполнительный, — вздохнул напарник и похлопал Одина по плечу. — Дитрих сидит там на Урале и понятия не имеет, что у нас происходит. А знакомство с этими тварями нам уже стоило трех ребят. Ну, не выполним этот приказ, и что? Переживем как-нибудь.

Один поморщился. Достал из кармана спичку и стал ее покусывать.

— Ладно, тащи огнеметы. Будем греться.

На улице Челюскинцев (которая давно исчезла, и не многие теперь помнили это название) когда-то стоял жилой дом длиной сто пятьдесят метров. Здание разрушилось, однако у перекрестка, где Челюскинцы пересекались с Нарымской, сохранился крайний фрагмент о двух подъездах и четырех этажах. Очевидно, потому, что основное усилие ударной волны пришлось на высотку, что находилась в восьмидесяти метрах. Сама высотка представляла собой гору обломков, перегородивших улицу.

Бронислав стоял на третьем этаже, у окна. Выше подняться не представлялось возможным из-за глухого завала на лестничном марше. Торцевая стена здания развалилась, и неровные куски бетона висели на честном слове и ржавой арматуре. Всего в полукилометре отсюда пересечение улицы Гоголя и Красного проспекта. А там уже вход в подземное убежище, известное всем как Перекресток Миров.

Охотник осматривал заметенные снегом окрестности через оптический прицел автомата. Нельзя исключать, что его поиски тщетны и похитители Сабрины давно уже под землей, в своем логове. Но ведь была ночная буря, и если враги пережидали ночь в руинах, то, быть может, они еще не достигли своей станции.

Бронислав понимал, что пытается успокоить себя. Шансов спасти дочь мало — у похитителей слишком большая фора. Но если бы они пошли домой после бури, то оставили бы четкие следы на снегу. А следов нет. Только обновленная белизна между руинами домов, этими мрачными курганами, из которых тут и там торчат куски стен и безобразные фрагменты металлоконструкций.

Если нет следов, может, похитители еще не проходили здесь? Или пошли другой дорогой? Так ведь это самый вероятный маршрут. Однако не самый короткий. Наикратчайший — по Красному проспекту. А там очень велик риск наткнуться на патрули тварелюбов, и в центральной общине хорошо об этом знают. Следовательно, разумнее идти по Советской, дворами и развалинами. Делать крюк через железнодорожный район тоже не с руки, ведь там можно наткнуться на патруль другой общины, Аидова царства. А это тоже встреча не из приятных, даже для тварелюбов, не то что для глупых овечек с Перекрестка Миров.

Бронислав остановил взгляд на здании цирка, похожем на фуражку.

— Твою мать! — прошептал охотник.

— Что такое? — спросил находившийся рядом и глядевший в другую сторону Рябой.

— Воин. Что он делает в нашей половине города?

Напарник присмотрелся.

— Черт! Точно. Ладно, если трутень. Но воин!

— Тише, у этих образин хороший слух.

— Так значит, баланс нарушен, если твари сунулись к нам. А? И стрельба эта, и взрыв, что мы слышали…

— Я-то думал, это наша обработка центральной общины.

— Но мы у ее логова, а здесь никакой стрельбы практически не слышно.