Sumrak – Сибирский кокон (страница 1)
Sumrak
Сибирский кокон
Часть 1. Город, который забыли
Глава 1: Город, который забыли
День выдался серым и безразличным. Над входом в магазин висела вывеска — уродливый обрубок от слова «Рассвет», от которого уцелели лишь буквы «…СВЕТ». Треснувшие витрины кое-где были заклеены обрывками советского плаката: «Экономика должна быть экономной!» — его края пожелтели и обветрились, как старая кожа. На глухой боковой стене, выходящей в заросший бурьяном переулок, кто-то нацарапал два слова, ставшие для Колымажска приговором: «Здесь нет будущего. 1993». Внутри пустые полки украшали картонки с надписью «Нет в наличии», выведенной кривым почерком Марфы, которая лениво переставляла с места на место пыльные банки с надписью «Горошек. 1991 г.».
Из угла доносилось жужжание мухи, бившейся о стекло. На полу валялась пустая пачка «Беломора» — вот, пожалуй, и весь ассортимент.
Дверь с лязгом ворвалась внутрь. Иван вошел первым. Его взгляд, острый и голодный, скользнул по пустым полкам, в тщетной надежде зацепиться за что-то съедобное, но нашел лишь пыль да одинокую склянку с полустёртой этикеткой «Томатная паста. ГОСТ 1987г.» — немой памятник былому изобилию. Рука, привыкшая к холодку обшарпанных прилавков, сама потянулась к банке. Парень уже коснулся пальцами холодного, пыльного стекла, намереваясь бесшумно смахнуть её в глубокий карман потертой куртки, но в этот момент Марфа подняла голову. Он резко отдернул руку, маскируя неудачную попытку ударом кулака по щербатому прилавку.
Марфа вздрогнула, но промолчала — привыкла. Только тогда Иван заметил, что под его ладонью, прямо в древесину, врос осколок матово-серого сплава, холодный даже в душном помещении. Под определённым углом в нём проступала сеть синеватых прожилок. Марфа давно перестала удивляться таким находкам — в Колымажске земля иногда выплевывала обломки своих тайн.
— Марфа, привезли чего? Хоть макароны?
На стене позади Марфы висел перекидной календарь с улыбающимся Гагариным. Он навсегда застыл на апреле 1991-го — последнем месяце, когда этот город ещё делал вид, что он кому-то нужен, а страна — что она всё ещё едина. Марфа перестала его трогать тогда, когда все вокруг начало медленно, но неотвратимо разваливаться. В ее личной хронологии новые месяцы с тех пор и не наступали.
— Как в новостях: «Стабилизация», — ответила Марфа, не глядя.
Серый, в куртке с выцветшей нашивкой «Комсомолец-ударник», засмеялся.
— Искать не пробовала? — Иван наклонился к женщине, но в дверях возникла тень.
— Хватит, Иван. Здесь пусто, — прозвучало тихо, но с ледяным спокойствием, от которого даже Серый, готовый сорваться, на мгновение притих.
Аня стояла на пороге, амулет с медвежьим клыком мерцал у неё на шее.
— Хватит ворожить, дикарка. — Иван выхватил нож — тот самый, из матового серого сплава, который он годами таскал при себе как единственное напоминание об отцовской «любви». Клинок, вырванный у родителя в их последней драке, тускло блеснул, подернутый странной маслянистой рябью. Иван коснулся ножом прилавка, и по металлу пробежала едва заметная дрожь, будто два мертвых куска железа узнали друг друга. Парень нахмурился и непроизвольно сжал рукоять крепче, почувствовав в ладони короткий, колючий разряд. Он не знал, почему кусок металла, отобранный у отца, ведет себя как живое существо, но сейчас эта странность лишь добавила ему злости.
Серый, его «правый глаз», шагнул вперед, и тусклый свет из запыленного окна блеснул на шраме, который пересекал его лицо от уха до подбородка, искажая усмешку. За их спинами сгущались тени стаи — молчаливая, сжатая пружина грубой силы, готовая разжаться по одному слову вожака.
Но Аня не отступила. Она стояла неподвижно, и ее тишина, ее прямой, немигающий взгляд, в котором не было ни страха, ни вызова, а лишь холодная, как таежная река, уверенность, оказались более весомыми, чем их молчаливая угроза. Сила «Волков» была в рыке, в ударе, в том, чтобы заглушить собственный страх шумом. Её сила была другой — вязкой, как таежная смола, и равнодушной, как камень. Она стояла так, как стоят деревья в безветрие, и это бесило Ивана больше всего. Ему нужно было орать, чтобы чувствовать себя живым. Ей достаточно было молчать.
В этот момент снаружи взревел мотор.
Серый рванул его за рукав:
— Иван, это копы!
«Волки» во главе с Серым растворились в переулках, как дым. Иван, уже скрывшись в тени подворотни вместе со своим «правым глазом», на мгновение оглянулся. Аня все еще стояла в пустом проеме магазина, недвижимая и пугающая в своей тишине. Ему на миг показалось, что в густых зарослях черемухи за её спиной шевельнулась не просто тень, а нечто иное, тяжелое и внимательное, но парень списал это на игру воображения и скрылся в темноте.
Марфа выждала несколько секунд, пока грохот мотоцикла не затих за соседним кварталом, и только тогда перевела взгляд на порог. Аня дождалась, когда последние отзвуки шагов «Волков» смолкнут, и только тогда бесшумно переступила порог, словно само время дало ей эту короткую паузу перед приходом закона. Она прошла мимо пустых полок и положила на край прилавка связку вяленой рыбы, обёрнутую берестой. Она сделала это молча и уверенно, словно вросший в землю гранитный валун — недвижимая, лишенная страха, черпающая силу в самой тишине заброшенного магазина. На фоне Ивана она казалась частью тайги — такой же древней и равнодушной к его городской ярости.
— Для тебя. Чтобы знала — не все духи злые, — сказала Аня и исчезла так же бесшумно, как и появилась, пока ветер уносил к реке дым от их костра.
Марфа посмотрела на вяленую рыбу, пахнущую настоящим деревом и солью, потом на пустой дверной проем, за которым исчезла девушка. Вздохнув, она не положила подарок на витрину, а быстро, почти воровато спрятала его под прилавок. Ей было тошно от собственной нужды, но еще страшнее — стать в глазах соседей пособницей «дикарей». В Колымажске подарок от «Тени» мог стать клеймом, а Марфа слишком хорошо знала: «Волки» не прощают тех, кто принимает подношения из рук врага.
К вечеру, за углом, в своем стареньком "ИЖ Юпитер" с коляской, который тарахтел и чихал, как старый туберкулезник, участковый Горохов лениво крутил ручку приемника, пытаясь поймать «Радио России».
Перед тем как завести мотор, он на минуту заглянул в магазин, окинув подозрительным взглядом Марфу. Та стояла у пустого прилавка, напряженно сложив руки на груди.
— Видел, «Волки» бегали? — буркнул Горохов. — Опять макароны искали?
— Иди лесом, Степаныч, — огрызнулась Марфа, незаметно задвигая ногой под прилавок сверток с рыбой. — Ничего не видела, ничего не знаю.
Участковый сплюнул и вышел к своему мотоциклу. Из динамика «Ижа» доносилось бормотание диктора о продолжающемся кризисе власти в Москве.
— Делят шкуру неубитого медведя, — пробурчал Горохов, скомкав лежавший на сиденье бесполезный ваучер и швырнув его в бардачок.
Он с раздражением щёлкнул тумблером, обрывая голос диктора. Но динамик, прежде чем окончательно стихнуть, еще пару секунд надрывно хрипел, выплевывая злые статические помехи, словно невидимый сигнал был сильнее выключателя. Горохов раздраженно ударил по панели. Что-то не так. Почти случайно Горохов заметил его — тяжелый, нештатный борт без опознавательных знаков. Силуэт был угловатым, непохожим на привычные Ми-8 — углы корпуса казались резкими, словно он был собран из граненых плит, а свет из-под швов обшивки исходил ровным матовым свечением, как у фосфоресцирующего гриба. Гул лопастей был слишком низким, почти вибрационным, лишенным привычного рваного такта. Горохов почувствовал, как у него на секунду заложило уши, будто давление скакнуло. Профессиональная привычка заставила его инстинктивно потянуться к служебной рации.
— База, я Ноль-седьмой, ответьте.
Тишина. Мертвый эфир на всех частотах. Это было не просто плохо, это было невозможно.
«„Восход“? Опять они? Значит, на старом полигоне „Метеора“ опять неспокойно...» — с тревогой подумал Горохов.
Он с силой потер вдруг заледеневшие виски. В голове всплыли обрывки рассказов брата, которые он годами пытался забыть, как пьяный бред. Неужели всё начинается сначала? Холодок, скользнувший по его спине, был похож на прикосновение чужого, ледяного пальца. Горохов кожей чувствовал: город превращается в капкан, и невидимая крышка уже начала захлопываться.
В паре кварталов оттуда, прячась в подворотне, Иван тоже услышал этот натужный рёв. Звук был настолько низким и мощным, что, казалось, вибрировали сами кости. Он выглянул и увидел удаляющийся силуэт вертолета.
— Что за фигня? — сплюнул он, чувствуя необъяснимую тревогу.
Аня, идущая по заброшенной аллее, замерла. Она почувствовала, как амулет на ее шее вдруг стал ледяным, а в висках возникло резкое давление, как при смене высоты. К горлу подкатила легкая тошнота. Медвежий коготь обжёг кожу ледяным холодом, словно пытаясь предупредить о чуждой, мёртвой силе в небе. Она инстинктивно вскинула голову, провожая взглядом удаляющийся силуэт. В последний миг, когда вертолет уже почти растворился в серой мгле над лесом, на его хвосте вспыхнула неестественно яркая искра — холодная, белая. На мгновение она высветила ломаные очертания знака, который врезался в память Ани острой иглой. Девушка не видела деталей трафарета глазами, она узнала его всем телом: амулет на груди внезапно рванулся к коже, став тяжелым, как свинец, а перед глазами на долю секунды всплыл рисунок из бабушкиных тетрадей. Тот самый символ — извращенная, изломанная копия рун «синих духов». Знак, который означал только одно: пришла беда, холодная и безжалостная.