Sumrak – Первые искры (страница 46)

В расщелине наступила оглушительная, неестественная тишина. Воинственные крики и топот ушли, оставив после себя звенящую пустоту. Оставшееся племя замерло, как стадо антилоп, почуявшее льва. Лиа сидела на земле, крепко прижимая к себе своего Малыша, ее взгляд был прикован к той точке на горизонте, где исчезли воины. Она непроизвольно покачивала ребенка, словно пытаясь передать ему спокойствие, которого не было у нее самой, пытаясь создать маленький островок мира посреди океана тревоги.

Уна, мать похищенного Кая, перестала плакать. Теперь она просто сидела, как каменное изваяние, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту. Ее надежда, хрупкая и отчаянная, ушла вместе с Торком.

Зор стоял у остывающего ночного костра, его лицо было непроницаемой маской. Он не смотрел вслед ушедшим. Его взгляд был обращен внутрь. Он снова и снова прокручивал в голове свой собственный, отвергнутый план, сравнивая его с тем безумием, которое сейчас разворачивалось за холмами. Он не чувствовал злорадства или правоты. Лишь тяжелое, холодное предчувствие неизбежного.

Время тянулось, как густая, липкая смола. Солнце поднялось выше, безжалостное и яркое. Где-то там лилась кровь, а здесь ящерица грелась на камне, и зеленые мухи лениво жужжали над остывшими объедками. Туман рассеялся, открыв пустую, безмолвную саванну. Никто не мог заниматься обычными делами. Самки не пошли за кореньями, их пустые плетеные сумки сиротливо лежали у стены. Дети, чувствуя ужас взрослых, жались к матерям и не играли. Лиа постоянно трогала свое горло, словно пытаясь протолкнуть ком, который мешал ей дышать. Она представляла, как ее собственный партнер, отец ее Малыша, сейчас бросается на копья врагов, и ее тело пробирала мелкая, неудержимая дрожь.

Не в силах выносить бездействие, Зор забрался на свой наблюдательный пост на вершине скалы. Он вглядывался в сторону холмов, и его мозг против воли рисовал картину боя: он видел, как их малочисленный отряд попадает в окружение, как ломаются их копья, как грубая сила «Чужих» просто давит их числом. Каждое мгновение ожидания было для него пыткой, потому что он не просто боялся – он знал. Он видел эту катастрофу на камне еще прошлой ночью, и сейчас мог лишь беспомощно наблюдать, как его предсказание сбывается.

Прошла вечность – может, час, может, два. Тишина стала настолько плотной, что, казалось, ее можно было потрогать.

И вдруг ее пронзил звук.

Он донесся издалека, с той стороны холмов, едва различимый, приглушенный расстоянием и ветром. Это не был одиночный победный клич. Это был хаотичный, яростный рев множества глоток, дикий и звериный. И в этом реве, как тонкие иглы, тонули другие звуки – короткие, визгливые вопли, похожие на крик затравленного зайца, и ответное утробное рычание, заглушающее их. Это не был звук охоты. Это был звук бойни, в которой охотники сами стали добычей.

Все в лагере замерли. Лица вытянулись, превратившись в белые маски. Глаза расширились. Уна издала тихий, задавленный стон, который был страшнее любого вопля, и закрыла лицо руками. Она знала этот звук. Так кричат, когда последняя надежда умирает.

Зор на своем посту стиснул зубы так, что на висках вздулись желваки. Он зажмурился, и звуки, доносимые ветром, рисовали в его голове страшные, рваные картины: вот копье Торка ломается с сухим треском под ударами дубин… Вот юный Клык, окруженный тремя тенями, падает, пытаясь прикрыть голову руками… Вот чей-то предсмертный хрип обрывается глухим ударом камня. Он не ошибся. Он знал, что так будет. Но это знание не принесло ему ничего, кроме холодной, горькой пустоты в груди. Он смотрел на безмятежное голубое небо, а в ушах у него стояли крики его умирающих соплеменников.

Далекие крики еще висели в воздухе, а племя, оставшееся в расщелине, уже знало, что произошло. Кровавый рассвет оправдал свое название.

Глава 79: Цена Ярости

После того, как далекие крики стихли, на расщелину снова опустилась тишина. Но это была уже не тишина ожидания, а тишина предсмертная, тяжелая и вязкая. Солнце поднялось высоко, безжалостно освещая застывшее в оцепенении племя. Каждый знал, что катастрофа произошла. Вопрос был лишь в том, какую форму она примет.

Зор на своем наблюдательном посту первым заметил движение на тропе, ведущей к лагерю. Его сердце на мгновение замерло. Но это не был уверенный шаг победителей. Это было судорожное шарканье и спотыкание.

Первым из-за скального выступа показался Клык. Он бежал, но его бег был сломан, неуклюж, как у подранка. Он постоянно оглядывался через плечо, словно за ним по пятам гналась сама смерть. Ожерелье из клыков кабана, которое он с гордостью носил, было сорвано, на шее осталась лишь кровавая царапина. Его копье было сломано, одна рука безвольно висела вдоль тела, из плеча торчал обломок чужого кремневого наконечника, окруженный темным пятном пропитавшей шерсть крови.

За ним, хромая и отчаянно поддерживая друг друга, появились еще двое. Их тела были сплошной раной, покрыты слоем грязи и запекшейся крови – своей и чужой. От них исходил резкий, кислый запах страха, который перебивал даже вонь запекшейся крови. Глаза были пустыми, остекленевшими, в них навечно застыл ужас пережитой бойни. Один из них, молодой охотник – тот самый Вихрь, чьи перья на копье теперь были сломаны и испачканы кровью, – пытался зажать рукой живот. Сквозь пальцы вываливалась часть его внутренностей, темная и влажная, мерно подрагивавшая в такт короткому дыханию. Было ясно, что он не доживет до заката.

В лагере поднялся гул, но это не были радостные крики. Это были тихие, задавленные стоны и испуганные возгласы. Самки бросились к вернувшимся, вглядываясь в их лица, ища среди них своих мужей и сыновей. Началась немая, страшная перекличка. Мать одного из ушедших воинов, юного и быстрого, как антилопа, металась взглядом по маленькой группе выживших. Не находила. Она остановилась перед Клыком, ее лицо было маской отчаянного, немого вопроса. Клык встретился с ней взглядом, и в его глазах была лишь боль. Он медленно, с видимым усилием, покачал головой. Женщина издала короткий, задавленный вой, словно ее ударили в живот, и без сил рухнула на колени. Первая жертва была названа. Кай не вернулся. И еще один из их племени был потерян навсегда.

Последним на тропе показался Торк.

Это не был тот могучий вожак, что уходил на рассвете. Он едва шел, тяжело опираясь на свое копье, как на палку старейшины. Его густая шерсть на груди и плече была вся в крови, которая медленно сочилась из глубокой, рваной раны. Казалось, чужое копье пробило толщу мышц до самой кости. Он больше не смотрел с вызовом. Его взгляд был устремлен в землю, он не видел никого вокруг. Он брел, как слепой, ведомый лишь инстинктом, ведущим раненого зверя в свое логово, чтобы умереть.

Он дошел до центра лагеря и остановился. Его грудь тяжело вздымалась. Не в силах больше стоять, он тяжело, почти беззвучно, опустился на землю. Его копье с глухим стуком упало рядом. Никто не бросился к нему. Никто не издал ни звука. Тяжелое, обвиняющее молчание было страшнее любых криков. Это был звук падения целой эпохи, построенной на праве сильного.

Зор, спустившийся со скалы, остановился поодаль. Он смотрел на Торка не со злорадством, а с холодным, отстраненным ужасом. Он видел не поверженного соперника, а живое, кровоточащее доказательство цены, которую они все заплатили за гордыню одного.

Никто не подошел к Торку, чтобы помочь. Его бывшие сторонники, сами израненные и напуганные, избегали смотреть в его сторону. Они молча зализывали свои раны, погруженные в собственный стыд и боль. Хаос возвращения стих, и все внимание, как вода в воронку, стянулось к двум фигурам в центре лагеря: к поверженному вожаку и к женщине, чью последнюю надежду он уничтожил.

Тогда к нему подошла Уна, мать Кая. Она не кричала, не била его. Она просто остановилась над ним и смотрела вниз. В ее взгляде не было ненависти или упрека. Лишь бездонная, мертвая пустота. Это молчаливое, всепоглощающее обвинение было страшнее любого проклятия. Торк не выдержал этого взгляда. Он медленно, с видимым усилием, склонил свою тяжелую голову, пряча лицо в ладонях. Его авторитет, высеченный из камня силы и уверенности, рассыпался в прах, оставив после себя лишь боль, стыд и кровь на земле.

Лиа смотрела на эту сцену, и в ее глазах страх перед сложностью плана Зора сменился твердым, холодным пониманием: другой путь, путь ярости, ведет лишь к смерти. Глава закончилась тем, что все взгляды – взгляды раненых воинов, плачущих самок, испуганных детей – медленно, как подсолнухи за солнцем, повернулись к Зору. Тишина в лагере была тяжелой, как надгробный камень. Сила проиграла. Теперь остался только разум.

Глава 80: Тишина Поражения

Солнце стояло в зените, его безжалостный, отвесный свет заливал расщелину, выхватывая детали катастрофы с безразличной точностью. Воздух был тяжелым и неподвижным. Раненые, которых удалось дотащить до тени скал, лежали на земле, как выброшенные на берег рыбы. Самки пытались промывать их раны водой, но их движения были медленными, механическими, лишенными всякой надежды.

Молодой охотник Вихрь с ужасной раной в животе перестал стонать. Его тело, напряженное в долгой агонии, вдруг обмякло. Голова откинулась в пыль, а остекленевшие глаза уставились в слепящее небо. Он умер тихо, почти незаметно, без последнего крика. Его смерть была не героической гибелью в бою, а будничным, жалким угасанием, как у больного зверя, что лишь подчеркивало полную бессмысленность их вылазки. Рядом его мать, до этого беззвучно раскачивавшаяся, издала не громкий вой, а тихий, протяжный, похожий на скулеж плач, который тут же утонул в общей, гнетущей атмосфере апатии.