Sumrak – День Гнева. Пепел (страница 11)
Синдром бил по нему мелкими, ядовитыми уколами, напоминая, ради чего он сжигает за собой мосты. Они выехали из Роттердама сразу после того, как Маркус получил последние данные от Эмили, но «Час Х» уже превратил Европу в пылающий лабиринт.
– Связь! – крикнул Ян со своего места в задней части фургона, пытаясь удержать ноутбук на коленях. – Я поймал что-то!
Радиоприемник, который он подключил к усилителю, зашипел, и сквозь треск помех прорвались голоса – безумный хор обреченного континента.
«…повторяю, всем гражданским оставаться дома! Это провокация ультраправых! Не поддавайтесь панике!» – вещал спокойный, официальный голос.
Его тут же перебил другой, искаженный криком: «…кто-нибудь слышит?! Они стреляют по всему, что движется! У нас раненые на шоссе А2, нужна помощь!»
А следом – короткий, ледяной приказ на зашифрованной частоте: «…внимание всем патрулям, код “Щепка”, сектор “Брабант” переходит под полный контроль. Сопротивление подавлять на месте…»
– Выключай, – бросил Маркус водителю. – Это мусор. Они сеют хаос в эфире, чтобы никто ничего не понял.
Их старый фургон пробирался сквозь ночной ливень по раскисшей грунтовке, идущей параллельно мертвому автобану. Щетки стеклоочистителей метались в паническом ритме, но не справлялись с потоками грязной воды. Внутри пахло сырым дизелем, потом и страхом.
Маркус Вайс сидел на переднем сиденье. Его тело было напружинено, мышцы – послушны. До роковой встречи в Льеже, которая раздробит его руку, оставалось еще несколько часов, и сейчас он был исправным механизмом.
В пелене дождя, метрах в тридцати, пульсировали аварийные огни. Старая, побитая жизнью «Лада»-универсал, груженная тюками так, что просели рессоры, стояла поперек узкой дороги, уткнувшись капотом в размытую обочину.
Люк, вцепившись в руль побелевшими пальцами, резко ударил по тормозам. Фургон повело юзом по мокрой глине. Маркус инстинктивно вцепился в приборную панель, готовый к рывку. Его рефлексы были обострены до предела. Вокруг машины метался мужчина. Увидев свет их фар, он бросился навстречу, размахивая руками с отчаянием утопающего, увидевшего корабль.
– Тормози! – инстинктивно крикнула Мария с заднего сиденья.
Люк сбавил ход. Фургон почти остановился, фары выхватили детали. Маркус увидел номерной знак. Белый прямоугольник, забрызганный грязью, но с отчетливым сине-желтым полем и кодом UA. Украина. Беженцы.
Мужчина был уже близко. Он что-то кричал на смеси ломаного английского и своего языка, указывая на заднее сиденье. В этот момент время для Маркуса растянулось. Внутренний полицейский уже открывал дверь. «Гражданские. Дети. Двойные жертвы войны. Ты обязан».
Но тут Маркус перевел взгляд на заднее стекло «Лады», заклеенное скотчем крест-накрест – привычка из другой жизни. Сквозь запотевшее стекло на него смотрело лицо. Маленькая девочка, лет восьми, прижавшаяся носом к холодному стеклу. На ней была розовая шапка, сбившаяся набок.
Внутренний полицейский уже открывал дверь. «Гражданские. Дети. Двойные жертвы войны. Ты обязан».
Маркус уже коснулся ручки, его пальцы почти рванули металл, чтобы выскочить в грязь, навстречу этому безумному отцу. Всё его существо, двадцать лет службы и каждый атом человечности кричали: «Стой! Помоги им!»
На секунду едкий запах дизеля в салоне сменился фантомным, приторно-сладким ароматом жженого сахара. Маркус встряхнул головой, сгоняя наваждение. Но этот запах стал детонатором.
В этот момент P-синдром ударил по сознанию Маркуса с силой короткого замыкания. Реальность дала трещину. Лицо незнакомого ребенка за стеклом поплыло, превращаясь в лицо его дочери Лизы – именно такое, каким оно сохранилось в его памяти.
Это была извращенная математика души, навязанная сбоящим мозгом. В его сознании Лиза и эта девочка в розовой шапке мгновенно оказались на противоположных чашах одних весов. Р-синдром нашептывал иррациональную, но абсолютную истину: в этом сломанном мире милосердие – это конечное количество вещества. Потратить его здесь, на обочине, означало вычеркнуть Лизу из списка спасенных. Любая секунда задержки воспринималась как физический удар по его собственной дочери. Мораль превратилась в короткое замыкание: чтобы одна жила, другая должна исчезнуть. Иного уравнения его разум больше не принимал.
– Мимо, Люк! – голос Маркуса прозвучал сухо и твердо. – Не вздумай тормозить! Жми!
Люк вдавил педаль. Фургон, который секунду назад вело юзом, взревел двигателем, выравниваясь на мокрой глине, и рванул вперед. Маркус не отвернулся. Он заставил себя смотреть, как мужчина отлетает от колес. Он должен был видеть это. Это было его наказание. Он не просто «выбрал Лизу», он принес жертву идолу предопределенности, который теперь правил его восприятием.
К горлу подкатил твердый, царапающий ком, словно он проглотил кусок битого стекла. Во рту мгновенно пересохло, язык прилип к нёбу. Перед глазами поплыли черные круги, и Маркуса скрутил такой сильный спазм тошноты, что он едва не согнулся пополам прямо на сиденье.
Он просто не мог позволить себе этот риск. Он обменял их жизни на вероятность спасения Лизы. И этот честный, подлый расчет жег его сильнее, чем любая галлюцинация.
Мысль билась в голове рваным, болезненным пульсом:
«Они бежали от войны две тысячи километров… чтобы я их переехал. Здесь. В грязи. Ради Лизы. Боже…»
Его тело бунтовало против решения разума, каждая клетка кричала от отвращения к тому, кем он только что стал. Он сжал дверную ручку так, что костяшки пальцев побелели, и почувствовал, как по спине пробежал холодный, липкий пот. Это был пот не страха, а глубокого, висцерального шока.
Внутри фургона воцарилась вакуумная тишина. Не было слышно ни мотора, ни шума дождя. Только стук крови в висках Маркуса – медленный, тяжелый, как удары молота по сырой земле. Раз. Два. Три.
Он смотрел на свои руки, сжимающие руль. Костяшки побелели. Кожа казалась чужой, словно сделанной из воска. Ему казалось, что если он разожмет пальцы, они рассыплются в прах.
– Господи… – выдохнула Мария за спиной. Этот шепот прозвучал как выстрел.
Фургон набрал скорость, оставляя позади пульсирующие красные огни.
Маркус вцепился в дверную ручку так, что костяшки пальцев побелели. К горлу подкатила волна желчи. Ему хотелось закричать. Он только что добил тех, кого не добила другая война.
«Я не спас их», – билась в голове единственная мысль. – «Я убил их, чтобы спасти её».
Правила спасения изменились. Теперь есть только одно правило: быстрее. Быстрее, чем смерть настигнет тебя по дороге к единственному человеку, которого еще можно спасти. Любая остановка – это выстрел в Лизу.
В салоне повисла тяжелая, липкая тишина.
– Следующий поворот направо, – хрипло произнес он, не узнавая своего голоса. – В лес.
Люк молча кивнул. Дорога на Париж только что стала дорогой в ад.
Из горла Маркуса вырвался сухой, лающий звук – не то кашель, не то задушенный всхлип. Тело отторгало то, что только что совершил разум.
– Сзади! – внезапно крикнула Мария, бывшая офицер, сидевшая у заднего окна. – Фары!
Маркус бросил взгляд в зеркало. Две яркие точки стремительно приближались. Это был черный, хищный седан без опознавательных знаков.
– Это они, – тихо сказал Ян, глядя на свой планшет. – У них сетевой сканер на крыше. Они не гонятся – они нас «пингуют». Проверяют наличие незарегистрированных чипов.
– Люк, следующий поворот направо! В лес! – скомандовал Маркус. – Живо!
Фургон занесло на мокрой глине, но водитель справился с управлением, ныряя в узкий проселок. Ветви хлестали по лобовому стеклу. Несколько секунд они неслись в полной темноте, затем Люк снова включил фары. Черный седан промчался мимо по основной дороге, даже не сбавив ход.
– Ушли, – выдохнула Мария, опуская автомат. – Они повсюду. Как саранча.
– Просканировал и отбросил, – прошептал Ян, не отрываясь от планшета. – Мы для них – помеха, а не цель. Пока.
Маркус молча кивнул, его костяшки побелели на руле. Путь в Париж будет не просто долгим. Он будет стоить крови. Он еще не вступил в прямой бой, но уже чувствовал их ледяное дыхание на своей шее. Париж отдалялся с каждым километром, который они проехали.
03:30. Они остановились на заброшенной заправке, чтобы залить канистру с бензином, которую везли с собой. Тишину нарушил лишь далекий вой сирен. Маркус посмотрел на своих спутников. Их лица были бледны и напряжены, но в глазах читалась мрачная решимость. Они знали, на что идут.
Лихорадка Эмили
02:00. В полумраке грузового трюма на заброшенной барже в Роттердаме Эмили Леруа металась в лихорадочном бреду. После передачи архивов Маркусу её состояние, медленно подтачиваемое «адаптивным иммунитетом» OSIRIS, резко ухудшилось. Её лоб горел, губы высохли и потрескались, а по телу пробегала мелкая дрожь, не связанная с холодом – классический симптом нарушения терморегуляции при поражении центральной нервной системы. Жан-Клод, неотлучно дежуривший у её импровизированной постели, с тревогой смачивал ей лоб холодной водой.
– Сервер… кольцо… дети… – бормотала Эмили, её глаза были закрыты, но ресницы дрожали. – Код… красный код… они не должны… Марьям… Карим…
Её сознание, атакованное невидимым врагом, блуждало в лабиринтах её собственных исследований, смешивая реальность с кошмарными видениями. Чипы, пульсирующие зловещим светом, бесконечные ряды цифр, искаженные лица, тянущиеся к ней из темноты.