Сухбат Афлатуни – Великие рыбы (страница 57)
«Отец у нас был строг, – вспоминал владыка, – он был очень требовательным к порядку и исполнению заданных нам работ… Семья у нас была большая, жалованье у отца-псаломщика маленькое. Поэтому нам приходилось работать и в поле, и на огороде, и по дому. Отцу надо было всех накормить, одеть, обуть и выучить. Никто в нашей семье без образования не остался».
К концу жизни Никифор Могилевский дослужился до протоиерея.
Узнав о смерти отца, Феодосий (тогда уже ставший епископом) написал такое письмо: «Дорогой папаша! Горюю, что не могу приехать на твои похороны и проститься с тобою. Прости меня за это. Прими мою благодарность за все, что ты для меня сделал, и позволь мне, по благодати Божией, благословить любящею сыновнею рукою святительским благословением место твоего упокоения».
Письмо владыка вложил в бутылку, запечатал и послал в Комиссаровку, чтобы ее закопали подле могилы отца, у изголовья.
Самолет неторопливо набирал высоту. В иллюминаторе проплывали предгорья Алатау с оставшимися кое-где снежниками. Но митрополит не глядел на них, а тихо шевелил губами.
Иногда чуть приостанавливал молитву, чтобы перевести дыхание: от подъема сохло во рту и закладывало уши. Тогда перед глазами возникали картины далекого прошлого. Отец… Мать… Зимние вечера на печи под рассказы бабки Пелагии, помнившей бессчетное множество житий святых… Духовное училище в Екатеринославле, куда его отдали десяти лет… Екатеринославская семинария… «Море житейское»…
И снова шла тихая под гудение моторов молитва.
В Екатеринославской семинарии он один раз побывал в «бунтовщиках».
Был у них инспектор, не в меру строгий. Однажды посадил в карцер и оставил без обеда человек двадцать. Прочие семинаристы возмутились. Не пошли после занятий в трапезную, а собрались все в актовом зале и молча стояли там.
Пришел ректор, попробовал подействовать уговорами. «Пусть отпустят наказанных, – отвечали семинаристы, – и уволят инспектора, тогда разойдемся».
Послали за архиереем.
«Когда мы узнали об этом, – вспоминал митрополит, – очень обеспокоились. Все семинаристы любили владыку и не хотели его огорчать. Но и сдавать свои, как нам казалось, правильные позиции мы тоже не хотели.
Владыка тоже любил нас, и его посещения были праздником для семинаристов. Он очень любил хоровое церковное пение, а в семинарии пели почти все учащиеся. Пели так ладно и задушевно, что владыка слушал нас со слезами, особенно когда мы исполняли „Море житейское“, сочинение епископа Ермогена».
Прибыл архиерей. Когда он поднимался по лестнице в актовый зал, все воспитанники опустились на колени и запели «Море житейское».
Все, сопровождавшие владыку, замерли.
Тот остановился в дверях и стоял, слушая пение.
Когда закончили петь, стали подходить к владыке под благословение. И расходились по своим комнатам. Никто никому не сказал ни слова.
Владыка уехал.
На следующий день семинаристы узнали, что их требования удовлетворены, инспектор отставлен от должности. Известие это было воспринято тихо и спокойно. Продолжали заниматься, как будто ничего не произошло. Но сделали выводы, вести себя стали сдержанней.
В 1904 году, в канун праздника святителя Николая, Мир Ликийских чудотворца, над Феодосием был совершен монашеский постриг.
Феодосий был наречен Николаем.
В мае 1905 года он был рукоположен во иеродиакона, а 9 октября того же года – во иеромонаха.
В 1911 году иеромонах Николай успешно окончил Московскую духовную академию.
В октябре 1919 года в Чернигове был хиротонисан во епископа Стародубского, викария Черниговской епархии.
В 1923 году назначен епископом Каширским, викарием Тульской епархии.
8 мая 1925 года был арестован.
Качка усилилась. Самолет то проваливался вниз, то натужно полз вверх.
Пассажиры заволновались. Кто-то сидел, вцепившись побелевшими пальцами в сиденье. Кто-то приподнялся, точно собираясь куда-то бежать. Кто склонился к пакету; кого выворачивало прямо на пол.
Владыка молился.
В заключении он провел более двух лет. После освобождения был назначен на Орловскую кафедру.
27 июля 1932 года был снова арестован и отправлен в Воронеж.
«Когда следствие подошло к концу, мы со следователем расставались друг с другом с сожалением.
Он доверительно сказал мне:
– Я рад, что хоть какую-то пользу принес вам своим расследованием, что мне удалось доказать правильность ваших показаний, – теперь вам переквалифицируют статью и дадут не больше пяти лет вместо ожидаемых десяти.
– За что же мне дадут пять лет? – невольно вырвалось у меня.
– За вашу популярность. Таких как вы на некоторое время надо изолировать, чтобы люди забыли о вашем существовании… Ваша проповедь имеет большое значение для народа. За вами идут!
Неожиданно было для меня услышать оценку моего служения из уст представителя данного учреждения, но это было именно так. „Господи! Слава Тебе! Слава Тебе, Господи! Я, грешник, как умел, так и служил Тебе!“ – только и мог я произнести от радости, наполнившей мое сердце…»
Начались странствия по лагерям. Мордовия, Чувашия…
Довольно долго задержался в Сарове, где после разорения монастыря был учрежден исправительно-трудовой лагерь. Монастырь стоял серым и мертвым; храмы осквернены, колокольня – безгласная… Но епископу-заключенному все это виделось иначе.
«Когда я переступил порог этой святой обители, сердце мое исполнилось такой невыразимой радости, что трудно было ее сдержать. „Вот и привел меня Господь в Саровскую пустынь, – думал я, – к преподобному Серафиму…“ Я все то время, что пребывал в Сарове, так и считал, что нахожусь на послушании у преподобного Серафима».
Освободившись, епископ жил на покое в Егорьевске, затем в Киржаче. В 1941 году снова начал служить, был возведен в сан архиепископа.
27 июня 1941 года последовал новый арест.
Самолет накренился. Старший пилот что-то крикнул. Оказалось, отказывает один мотор.
Владыка поднялся:
– Давайте помолимся! Ни одна душа не погибнет! – И тише добавил: – Лишь немного в грязи выпачкаемся…
И начал молиться вслух. Пассажиры стали затихать и прислушиваться к молитве.
В это время двигатель заглох – самолет накренился и пошел вниз.
Зимой 1941 года на полустанке Челкар, посреди казахской степи, продуваемой ледяным ветром, притормозил поезд. Из вагона с заключенными вытолкнули старика в нижнем белье и рваном ватнике. В руках у него было удостоверение ссыльного, с которым ему надлежало два раза в месяц являться в местное отделение НКВД на отметку.
Почти год ссыльный архиепископ собирал милостыню. Пытался устроиться на работу, но немощный старик нигде не был нужен. О своем епископстве не говорил никому.
Ослабев от голода, упал однажды без сознания на пустынной дороге. Очнулся на больничной койке. Незнакомый человек, татарин, подобрал его и отвез в больницу. Потом посылал передачи – пару татарских лепешек.
Шел конец зимы 1943 года. Настало время выписываться. Куда было податься? Снова нищенствовать?