Сухбат Афлатуни – Великие рыбы (страница 41)
Вскоре почти все «освобожденные» крестьяне будут снова раздарены вместе с землей «государевым людям». И взвоют сильнее: монастыри со своими крестьянами всегда обращались мягче, чем помещики.
А государыня произнесет перед Синодом речь, составленную по всем правилам сценического искусства.
– Если я спрошу вас, кто вы и какое ваше звание, – обращалась она к архиереям, – то вы верно дадите ответ, что вы – государственные особы, состоящие под властью монарха и законов евангельских.
Архиереи слушали молча, дивясь новым для себя словам. Они-то полагали, что они – особы духовные, а теперь на-тка –
– Но отчего происходит, – Екатерина удивленно расширила свои водянистые глаза, – что вы равнодушно смотрите на бесчисленные богатства, которыми обладаете? Вы не можете не видеть, что все сии имения похищены у государства!.. Если вы повинуетесь законам, если вы вернейшие мои подданные, то не умедлите возвратить то, чем вы неправильным образом обладаете!
И церковь «не умедлила»… Синод промолчал, митрополит Димитрий получил от государыни драгоценную панагию с ее портретом. Редкие протестующие голоса быстро гасились, а подававшие их лишались сана или усылались «на покой».
Дело опального епископа имело еще одно последствие.
Арсений был из Малороссии, малороссами были и некоторые из архиереев, состоявшие с ними в переписке. Это не укрылось от внимательного взора государыни. Как и то, что малороссийские архиереи, составлявшие более половины епископата, и держались сплоченнее, и менее были привычны гнуться перед светской властью… Назначая Румянцева малороссийским губернатором, государыня напутствовала его:
– Надлежит вам искусным образом присматривать и за архиереями и их подчиненными. Ибо нам небезызвестно, что обучающиеся богословию в малороссийских училищах заражаются многими ненасытного властолюбия началами.
Вскоре малороссийские духовные школы, готовившие слишком образованных и неуступчивых пастырей, будут переведены в полное подчинение российским. А сама Малороссия лишится остатков своей прежней независимости…
Нет, у государыни не было никакого личного предубеждения к украинцам; эпоха национализма еще не наступила. В ближайшем окружении ее императорского величества было немало малороссов: Безбородко, Храповицкий, Грибовский, Трощинский… Но Молох империи требовал жертв. Пригожий и статный, как преображенский офицер, Молох империи требовал все новых жертв.
Империя должна была быть устроена как идеальный механизм, даже как идеальный театр. Но чем больше государыня старалась об этом, тем больше отчаивалась. Не только строптивые малороссы, но и более покладистые великороссы никак не хотели превращаться в механических кукол-актеров. «Половина или дураки, или сумасшедшие, – отзывалась она о своих подданных, – попробуйте пожить с такими!.. Снова мне надо дрессировать себе людей!»
А тут еще вскоре из Никольского монастыря, где содержался Арсений, подоспел донос. Оказывают-де ссыльному неподобающие знаки внимания, сравнивая его с Иоанном Златоустом, пострадавшим от Евдоксии. И ведет он среди братии и солдат крамольные беседы. Что, мол, государыня «в российском законе не тверда» и что даже у турецких властей вера в большем почтении и мечетей они своих не трогают.
Доносчиков щедро наградили – по сто рублей каждому; для того чтобы заработать столько, обычный ремесленник должен был трудиться целый год. Арсения же снова судили и лишили уже и монашества, и даже имени. По требованию государыни его следовало именовать теперь «неким мужиком Андреем Вралем».
29 декабря 1767 года бывшему митрополиту обрили бороду и голову и переодели в тесную мужицкую одежду. И повезли на вечное пребывание в Ревель.
Екатерина (в золотистом платье, с накладными двуглавыми орлами):
– И чтобы солдаты остерегались с ним болтать, ибо сей человек великий лицемер и легко их может привести к несчастию, а всего б лучше, чтоб оные караульные не знали русского языка.
Полуживого, его довезли до Ревеля, внесли в каземат и бросили на пол; ревельский комендант фон Тизенгаузен призвал доктора, и тот кое-как подлечил старика.
– У вас в крепкой клетке есть важная птичка, берегите, чтоб не улетела! – наставляла Екатерина фон Тизенгаузена.
Тот, стоя в глубине сцены и видимый одним силуэтом, склоняется в поклоне.
– Боюсь, – писала она по назначении следующего коменданта, фон Бенкендорфа, – чтоб не стали слабее за сим зверьком смотреть!
Силуэт фон Бенкендорфа замирает в еще более глубоком поклоне.
Несмотря на принятые меры, слава опального митрополита росла. Из уст в уста передавался рассказ одного диакона, которому после молитв у мощей святителя Димитрия Ростовского в прозрачном сне явился сам святитель и рек: «Что ты просишь у меня одного облегчения? Знаешь ли ты, что у вас есть угодник несравненно более меня в живых на земле – митрополит Арсений?»
Содержание ревельского пленника было велено ужесточить. Дверь в каземат заложили кирпичами, еду стали подавать на веревке через оконце.
28 февраля 1772 года бывший митрополит Ростовский, а ныне Андрей Враль, был найден мертвым. Священнику и солдатам, тайно похоронившим его, под страхом казни было велено хранить молчание. На сырых стенах каземата была обнаружена последняя запись Арсения: «Благо ми, яко смирил мя еси»…
Итак, на сцене остаются только две фигуры.
Сорокадвухлетняя императрица и семидесятисемилетний философ.
Вольтер умрет через шесть лет. Он панически боялся смерти; за пару месяцев до кончины страх этот превратится в навязчивый кошмар. «Я не могу вспоминать об этом без содрогания, – писал его лечащий врач. – Безумие овладело его душой».
Шатаясь, с выражением муки на лице старик пятится со сцены и проглатывается кулисами. Бьет колокол. Екатерина остается одна. Чадят масляные плошки.
– Дайте мне сто полных экземпляров произведений моего учителя, чтобы я могла их разместить повсюду! – говорит она в пустоту. – Хочу, чтобы они служили образцом, чтобы их изучали, чтобы выучивали наизусть, чтобы души питались ими…
Она проживет еще восемнадцать лет, тучнея, дряхлея, но все так же цепко держась своими пальчиками за власть.
Пушкин был не совсем прав. Удар с императрицей случился в туалетной комнате не на судне, а на стульчаке, который она приказала сделать из польского трона… Ее бережно и слегка брезгливо с него сняли и отнесли в покои. Там, не приходя в разум, она и отойдет.
Плошки с шипением гаснут. Освещать им, впрочем, уже нечего, сцена пуста.
Лишь где-то вдалеке, за пыльными кулисами, бьет колокол.
И чей-то тихий голос все повторяет строку из 118-го псалма: «Благо ми, яко смирил мя еси… Благо ми, яко смирил мя еси…»
Феодор, Феодор
В 1738 году в Преображенском полку, расквартированном в Аничковой слободе в Петербурге, произошел случай, всколыхнувший регулярное течение гвардейской жизни. Во время обычного собрания, среди шуток, вина и табачного чада, один из гвардейцев упал замертво. Был он отменно здоров и в самом приятном расцвете своей молодости. Послужило ли поводом кончине чрезмерное возлияние Бахусу или же тайный недуг – неизвестно: вскрытий тогда не производили. Тело несчастного неловко распростерлось на полу; гвардейцы, похлопав товарища по хладным щекам, замолчали и обнажили головы.
Это, однако, было еще не все.
Вскоре из Преображенского полка бежал другой гвардеец из бывших на той самой пирушке. Подозрение о прикосновенности беглеца к смерти своего несчастного товарища не подтвердилось. Поговорив и посудачив, о побеге вскоре забыли.
Звали беглеца Иван Игнатьев сын Ушаков.
Ушаковы были древним, но угасшим родом. Происхождение вели, согласно Бархатной книге, от касожского, то есть адыгского, князя Редеги, перешедшего на русскую службу. Праправнук Редеги носил прозвище «Ушак», что в тюркских языках означает «мелкий, коротышка».
От коротышки Ушака и пошли Ушаковы. Одна из ветвей осела в Романском уезде Ярославской провинции, в пожалованном им сельце Бурнаково.
Здесь, в Бурнаково, в 1718 году и родился Иван Ушаков, тот самый внезапный беглец.
В 1744 году сыскным отрядом, направленным в Площанскую пустынь Орловской губернии, был отловлен беспаспортный насельник, подвизавшийся в дальней лесной келье. В монастырях часто скрывались преступники и беглые крестьяне, так что «паспортный режим» во святых обителях проверяли часто. Арестованный и оказался тем самым беглым сержантом. Был он тотчас доставлен в Петербург и допрошен самой императрицей Елизаветой Петровной, в чьем августейшем ведении находились преображенцы.
Вместо бравого сержанта пред самодержицей предстал бледный ликом и одетый во власяницу отшельник. Спрошенный о причинах побега, отвечал, что был потрясен внезапной, среди веселия, смертью своего товарища. А когда государыня – велия милость! – объявила ему о прощении и пожаловала прежним чином, стал просить ее дать ему умереть монахом.
Государыня Елизавета Петровна имела чувствительное сердце. Слезная просьба беглеца была удовлетворена. Он был уволен со службы и определен в Александро-Невскую лавру. А через три года пострижен в монахи с именем Феодор – «дар Божий». Феодором, кстати, звали старшего его брата, но об этом еще будет сказано.