Сухбат Афлатуни – Великие рыбы (страница 27)
Глядит на него Иулиания, ответа ждет.
– На все Божья воля, – говорит князь. – Может, уладится еще.
Вздохнула Иулиания, спорить не стала. Шею мужнину обняла: «На все воля Божья».
Скачут скоморохи вокруг княжеского стола, в бубны бьют. Смеются гости княжеские, потешаются.
Один только князь Симеон с супружницей в веселье не участвует, точно повинность на пиру отбывает. Примечают это гости, переглядываются. А еще примечают, как посверкивает глазом великий князь на княгиню Иулианию. И смеется как-то тяжело, без веселья.
И снова князь Симеон с княгиней даже не усмехнутся, сидят, глаза в стол уперев. И снова хрипло, нехорошо смеется великий князь.
– Что ты, Симеон, сидишь, как аршин проглотил? – резко вдруг смех свой оборвал. – Али угощение мое тебе не по нраву? Али вина мои прокисли?
– Благодарствую, господине, и угощение твое, и вина… – начал князь Симеон.
– Али уже на Филиппов пост заговелся? Прежде добрый воин был, а теперь точно девица сидишь! Жена, что ли, над тобой власть взяла, постничеству таковому обучила?
Притихли гости, вжались в скамьи; замолкли скоморохи.
– Да и ты прежде добрым воином был, господине, – потемнел князь Симеон, – когда до чужих жен тебе охоты не было!
Как услышал это Юрий Святославич, кровь к лицу бросилась, почернело в глазах. Выхватил меч из ножен…
Визг, шум поднялся, хлынули гости вон, разбежались холопы, забились под лавки скоморохи.
Одна княгиня над телом мужним застыла, точно окаменев.
– Брось… С ним все… – Князь тяжело дышал ей в лицо. – Говорил тебе: подобру… Все равно любовь мою познаешь!
Закричала княгиня, да только эхом крик ее по обезлюдевшему терему раскатился.
«И поверже ю, и ляже с нею, она же противляшеся ему, и не може отринуть его от себе, и взем нож удари его в мышцу, он же срама исполнися и зело взъярися…»
Взвыл князь Юрий, раненое место ладонью прижимая. Выхватил у княгини нож, хотел им же ее прикончить. Остановился, глаза выпучил.
– Стой… Я тебе другое… Свирька! Савка! – прокричал. – Бегом сюда, с мечами! Ноги, ноги ей руби!
«И повеле ей руки и ноги отсещи, и в реку ввергоша ю».
О дальнейшей судьбе Юрия Святославича пишут разное.
Одни – что «побежа к Орде, не терпя горького своего безвременья и срама и безчестия». Там, в Орде, «по многом безумии» скончался и был погребен.
Другие – что после Орды бежал в Венгрию, где, «в войску будучи, под некоторым замком постреленый, умер».
Наконец, третьи – что после скитаний «безымянно по чужим странам» остановился, наконец, в Венёве, в монастыре во имя Николая Чудотворца. Там, «много сетуя и плача», покаялся и вскоре почил.
Тих городок Торжок. Да только весной 1407 года, через полгода после убийства Иулиании, вскипел весь.
Шел некий крестьянин вдоль Тверцы, неподалеку от города. Глядь, белеет что-то в водах, вроде рыбы великой. Пригляделся и обмер. Тело женское в светлых одеяниях и с ангельским ликом против течения плывет, вдоль берега. Без рук и без ног. «Мать честная! Иулиания…» – стянул шапку и перекрестился.
Прибыло на его зов духовенство, набежали прочие люди всякого звания.
«И взяша честное ее тело, и положиша в раку каменную, и принесоша е во град Торжок в соборную церковь, и погребоша святое тело в соборной церкви со псалмопением честно на правой стороне у полуденных дверей. И в той час от святаго тела бысть многим людям исцеление…»
Через четыре столетия на месте обветшавшего Преображенского собора, строенного новгородцами, был возведен новый. 2 июня 1819 года в нововозведенном соборе был устроен придел во имя Иулиании, а в 1906 году по случаю пятисотлетия ее кончины часовня была перестроена и освящена как церковь во имя святой княгини.
Еще через сто лет, 5 февраля 1919 года, рака с мощами святой была вскрыта представителями новой власти.
Через год, 25 августа 1920 года, наркомат юстиции распубликовал особый циркуляр, коим предписывалось: «местные исполкомы при соответствующей агитации последовательно и планомерно проводят полную ликвидацию мощей».
В 1930 году Преображенский собор, где покоились мощи святой Иулиании, был закрыт, мощи исчезли. Собор с тех пор так и остается недействующим.
А Иулиания все плывет по небесной реке, ни боли от ран, ни гнева на убийц своих не чувствуя. Да и какая боль может быть у нее, венец за верность и муки получившей?
«У кошки – боли, у собаки – боли! А у Уленьки – не боли, не боли!»
И улыбается, как в детстве, когда добрая и мягкая нянька качала ее на руках, и смеется.
Марк
Ранним утром императорская триера бросила якорь в гавани святого Николая в Лидо. Вскоре прибыли и остальные греческие корабли с патриархом, епископами и знатными мирянами. В первый день императора посетил только дож со свитой; главный прием был приготовлен на следующий день.
И прием этот был воистину царским.
Дож прибыл на расписном корабле-бучентавре; следом шли еще двенадцать кораблей, расписанные и украшенные резьбой; развевались знамена, непрерывно играли трубы и прочие мусикийские орудия, их гудеж смешивался с плеском волн, шумом народа и криками чаек.
«На носу корабля, – вспоминал очевидец, – были два золотых льва, а посреди их – золотой двуглавый орел, который был подвижен всеми частями, и он то обращался к императорской триере, то расправлял крылья и поднимал головы, при восторженных восклицаниях и пении труб».
8 февраля 1438 года Венеция встречала предпоследнего греческого императора Иоанна Восьмого Палеолога.
То, что при его преемнике Константинополь будет захвачен сельджуками, знать, разумеется, никто не мог. Все так же высились городские стены, все так же парил над Босфором купол Святой Софии, увенчанный крестом. Царствующий град оставался; значит, оставалась и империя.
Ревели трубы, золотой двуглавый орел – символ империи – расправлял крылья и поднимал клювастые головы. Пусть даже в виде механической игрушки на носу венецианской триеры.
Император прибыл заключать мир с архиепископом Римским. Или, как его называли латиняне, папой. И просить у него помощи для защиты от сельджуков, которая была грекам ох как нужна.
Но для этого надо было преодолеть раскол, в котором почти четыре столетия пребывали Восточная и Западная церкви. Таково было условие, которое выдвинул папа Евгений. С этой целью императора и сопровождали патриарх Иосиф и епископы.
Епископ Эфесский Марк спокойно оглядывал проплывавший мимо него город. Приступы морской болезни отступили; звуки труб, крики чаек и венецианская роскошь не слишком его занимали; все мысли были о предстоявшем соборе.
Марку сорок шесть лет. Он происходит из благородного трапезундского рода Евгеников. Отец его, Георгий Евгеник, обладал прекрасным почерком и дослужился до чина сакеллия. В обязанности сакеллия входило наблюдение за всеми приходскими церквями. Еще отец заведовал школой, в которой успел отучиться и Мануил – так до монашеского пострига звали Марка.
Георгий умер рано, оставив двух сыновей, тринадцатилетнего Мануила и пятилетнего Иоанна. Мануил заменил Иоанну отца, став его первым учителем.
Теперь Иоанн Евгеник плывет на одной триере с Марком, в свите патриарха. Триеры уже входят в Венецию, и солнце светит все ярче, и отсветы от бликов шевелятся на прижатых к каналам зданиях.
«Весь город сотрясался, выйдя встречать императора, и был великий шум и ликование. И мы приходили в великое исступление, видя в этот день многодивный храм Святого Марка, до небес высящиеся палаты Дожей и величественные жилища других правителей, украшенные многим золотом и прекрасным камнем».
То, что многое из этого «золота и прекрасного камня» было похищено крестоносцами из Константинополя, греки помнили хорошо.
В Венеции они пробыли около двадцати дней.
28 февраля отбыли в Феррару, где и должен был состояться собор. Там их уже нетерпеливо дожидался папа Евгений.
Снова гремели трубы, гарцевали кони, шумели и рукоплескали толпы. Папский двор во всем великолепии. Сам папа Евгений. Слегка усталый взгляд, тяжеловатый подбородок, поджатые губы.
Возникла первая заминка.
Ожидалось, что патриарх вместе со всем своим епископатом падет и облобызает папе стопу. Как же могло быть иначе? Таков был исстари заведенный папами обычай. Императоры, короли, не говоря о прочих епископах Запада, – все аккуратно вставали на колени и лобызали.