Сухбат Афлатуни – Великие рыбы (страница 21)
Тридцать лет он пролежал на печи. Лежал, тяжко поворачиваясь с боку на бок, морщась от привычной боли. Лишь по надобе, сжав зубы, спускался, оперевшись о плечи родни. Помогать ему в этом должны двое или трое – велик собой и тяжел был Илья. Потом так же, сжав зубы, лез обратно.
Скорее всего, позвоночная травма. Следы ее обнаружит медицинская комиссия, обследовавшая мощи святого в 1988 году.
Исцелили Илью, по преданию, калики перехожие. В дореволюционных изданиях сообщалось, что под видом калик зашел к Илье в избу Христос с двумя апостолами. В советских это указание опускалось.
Рост – замеренный той же комиссией – 177 сантиметров. Для двенадцатого века – великан. Даже в начале девятнадцатого средний рост солдат французской армии – одной из сильнейших в Европе – был всего 161 сантиметр.
Получив исцеление, Илья испросил «у отца-матери дозволение отъити в землю дальнюю» – в Киев. Старики, обрадованные исцелением сына, не возражали.
В пути положил начало «подвигом своим, град Чернигов и стезю ко граду Киеву свобождая и врагов веры христианския истребляя». На предложение черниговцев стать их воеводой ответил отказом и поступил на службу к киевскому князю, «да не такмо единому некому граду, но всему народу службу сослужиши».
Когда и почему Илья сменил кольчугу на монашескую рясу, неизвестно.
Мы вообще мало что о них знаем, о тех печерских монахах. Даже о Несторе Печерском – знаменитом Несторе Летописце. Человек, создавший историю, «откуда есть пошла Русская земля», о своей – личной – истории умолчал. «Невежда я и недалек умом, не обучен к тому же я никакому искусству»… Негоже черноризцу рассуждать о себе много.
Судя по отсутствию его жития в Киево-Печерском патерике, в иночестве Илья Муромский успел пробыть не так долго. Однако вполне достаточно, чтобы в 1643 году быть прославленным в лике святых.
Медицинская комиссия установила и возраст, до которого дожил Илья: пятьдесят пять. Солидный возраст для того времени. «Дедушка Илья».
На теле Ильи экспертиза обнаружила несколько ран. Две – серьезные. Одна – на руке. Другая – в области сердца; она, вероятно, и стала причиной его смерти – погиб в бою. Что заставило монаха-воина в последний раз взяться за оружие, осталось неизвестным.
Он и правда происходил из славного Мурома. Из села Карачарова, что к югу от города.
В те времена Муром был частью Черниговского княжества. В 1127 году выделился в самостоятельное княжество, Муромско-Рязанское. С Муромом связаны и имена двух других известных святых – Петра и Февронии; только жили они там столетием позже.
Ныне Муром – обычный провинциальный городок. Административный центр Владимирской области, население 113 тысяч. Памятник Илье Муромцу в парке культуры имени Ленина. В микрорайоне Карачарово, в местной церкви Святых Гурия, Самона и Авива – икона преподобного Ильи с частицами его мощей.
Илью Муромца долго «очищали» от христианства. Долго и старательно.
Не только в советское время. Начиная с того же «Дедушки Ильи» Толстого.
«От царьградских от курений / Голова болит!» – жалуется богатырь. Досадило «дедушке» каждение церкви ладаном… Хотя в самих былинах говорилось, что Илья «и крест клал по-писанному, и поклоны по-ученому», и «крестил глаза на икону святых очей»…
Но все это не вписывалось в языческий образ богатыря. И – вычищалось.
Во второй половине девятнадцатого века русское образованное общество открывает для себя древнерусский эпос. В музыке, в стихах, в живописи оживают эпические богатыри. Огромные, бородатые, с клокочущей «силушкой». Романтический культ язычества, «почвы», «народности». Вагнеровские «зигфриды» в русских кольчугах.
Полвека спустя, в 1936 году, «пролетарский поэт» Демьян Бедный уже напрямую попытается использовать богатырскую тему для антирелигиозной пропаганды. По заказу московского Камерного театра он пишет либретто для оперы-фарса «Богатыри».
«Думаю, возьму-ка я эту пьяную бражку князя Владимира после крещения…» – излагал главную идею своего опуса «товарищ Демьян».
Спектакль, правда, вскоре был снят.
А троица самих «основоположников», глядевшая с советских плакатов и транспарантов, поразительно напоминала трех богатырей. В Марксе – самом старшем, бородатом и коренастом – проглядывали черты Ильи. Еще больше смахивал на васнецовского Илью – в советских кино и прочих изображениях – другой Илья, Ульянов, отец Ленина.
Перефразируя известное изречение Маркса, история начинается эпосом, а заканчивается фарсом.
Впрочем, есть еще более точное изречение, даже не требующее перефразирования. Ибо проходит образ мира сего.
Проходит образ, отшелушиваются наслоения. Трескается и осыпается лакировка.
Сквозь кольчугу богатыря проступает ветхая монашеская риза. Сквозь могучую богатырскую плоть – нетленные мощи, с десницей, сложенной для крестного знамения. Сквозь сказочного богатыря Илью Муромского – святой преподобный Илия Печерский.
Память его отмечается 1 января по новому стилю.
Случайное календарное совпадение. А может, и не совсем случайное: чтобы в самую сказочную ночь года в церквях звучал акафист былинному богатырю, преподобному Илии Муромцу.
«Воеводе сил земли Русския, воину Царя Христа и заступнику Руси Святой, славному во бранех и неодолимому в ратех, дивному богатырю Илии Муромцу песнь хвалебную воспоем…»
Тамара
Святая благоверная царица Тамара никогда не жила на берегу Терека.
Не завлекала путников в башню своим пением.
Не услаждала ласками.
Не убивала наутро.
Лермонтов услышал грузинскую легенду о некой царице Дарье. Услышал – и написал свое знаменитое стихотворение. Но имя царицы поменял на Тамару.
Так поэтичнее. «Тамары – чары – жáры…».
Так, наконец, экзотичнее: имя Тамара тогда в России было внове.
Это имя вообще нравилось Лермонтову: им он назвал и возлюбленную своего Демона. Благодаря Лермонтову, кстати, имя это и стало в следующем веке таким ходовым, что – «мы с Тамарой / ходим парой…» А с кем было еще парой ходить, когда куда ни глянь – Тамары, Томы, Томочки.
Так с легкой (или нелегкой) руки Лермонтова возник русский литературный миф о царице Тамаре. Таком полудемоническом существе, кавказской Лорелее.
В «Двенадцати стульях» она является отцу Федору на скале. «А следующей ночью он увидел царицу Тамару. Царица прилетела к нему из своего замка и кокетливо сказала: „Соседями будем“».
В этом была своя логика: чтобы на страницах потрясающе талантливого – и потрясающе безбожного – романа царица, утверждавшая и поддерживавшая православие, в виде нечистой силы «соседствовала» со свихнувшимся священником…
…Развалины этой башни, «высокой и тесной», я видел в 1983 году, еще школьником. Экскурсовод громко и с акцентом читал Лермонтова. «Двенадцать стульев» к тому времени я уже тоже прочел. А вот о царице Тамаре почти ничего не знал.
Только в одном поэт не погрешил против истины.
Она и правда была красива. Очень красива.
«Правильного сложения, темный цвет глаз и розовая окраска белых щек, застенчивый взгляд, манера царственно вольно метать взоры вокруг себя, приятный язык, веселая и чуждая всякой развязности, услаждающая слух речь, чуждый всякой порочности разговор».
Так писал летописец.
«Глаз нельзя было отвести от ее лица. Так хороша была благословенная Тамар…»
Такой она осталась в народных легендах.
Она родилась около 1165 года, став единственным ребенком царя Георгия Третьего и царицы Бурдухан.
При крещении ее нарекли Тамар. От библейского «Фамарь», что значит «пальма».
В 1178 году, сломив сопротивление знати, царь Георгий короновал ее на царство.
«Поведала мать своей Тамар: „Дитя мое, сон привиделся мне. Глядела я в чашу мира, видела все страны. Тебе принадлежала вся земля. Храни ее, сознавай величие долга“».