Сухбат Афлатуни – Как убить литературу. Очерки о литературной политике и литературе начала 21 века (страница 48)
Книжные, которые я повидал во время этих экскурсий, были разными. Стандартный вариант: гибрид с магазином канцтоваров, а в «книжной» части доминирует развлекательная и детско-познавательная литература. В том, что книги продаются вместе с тетрадками и карандашами, ничего плохого нет – и ничего показательного тоже. А вот соотношение масслита и детлита с наличествующей серьезной литературой – это уже показатель. Лучше всего, конечно, когда в одном пространстве всё это не смешивается, и, скажем, на полке «Религия» Карл Барт не трется бочком о пособие по астрологии или какую-нибудь «Велесову книгу». Последними пусть торгуют офени и коробейники, то бишь сетевые магазины и вокзальные-аэропортные лавочки (хотя «Улисса» я в свое время купил именно в аэропорту – правда, франкфуртском).
Однако далеко не всем и не всегда удается сохранять такую стилистическую чистоту, у торговли свои законы. Как рассказывал один владелец книжного (бывший), открывая магазин, он объявил, что там не будет никакого масслита. «…И через полгода я сам, вот этими руками, притащил шкаф для книг Донцовой…»
Книжные выживают по-разному. В Европе и США они, как и библиотеки, идут по пути превращения в своего рода местные культурные центры (communal centers), постоянно что-то организуя и предоставляя площадку для различных мероприятий. Уже давно никого не удивляет сочетание книжного магазина с кафе, коворкингом и даже баром…
Со времен пушкинского «Разговора книгопродавца с поэтом» бытует представление о неустойчивой, зависящей от мимолетного вдохновения природе писательского ремесла – в противоположность приземленной и стабильной книжной торговле, умеющей легко обратить плоды вдохновений «в пук наличных ассигнаций».
История литературы свидетельствует об обратном. Почти в любой развитой культуре, начиная с древности, мы находим поэтов и прозаиков; а вот книжные лавки – далеко не везде. В Европе они появляются не раньше пятнадцатого века. В России к началу девятнадцатого века их было всего две…
А потом – потом в России происходит то, что многим поколениям казалось привычным и нормальным (и чью игру закатных красок мы наблюдаем сегодня). Происходит читательская революция, количество книжных лавок стремительно растет; в 1885 году только в Петербурге и Москве их было уже около шестисот. И это одно из условий создания той самой русской классической литературы, от Пушкина до Толстого. Поскольку классика, как мне уже приходилось писать[169], – это не только высокий, образцовый уровень письма; это высокая социальная востребованность. Это готовность активной части общества тратить на книги свое время, свои интеллектуальные силы и, не в последнюю очередь, свои кровные рубли.
В начале двадцатого века в России было уже, по разным данным, от 3,5 до 5 тысяч книжных магазинов. В советское время происходит вторая читательская революция, вызванная приобщением всего населения страны к грамотности. Книжный магазин, вместе с театром и музеем, становится особым, почти сакральным местом. Только в отличие от театра, в него можно было войти в любое время, а в отличие от музея (и, опять же, театра), не нужно было платить за вход. Даже с тоннами «макулатуры», которую никто не покупал, книжный магазин был тем пространством, само нахождение в котором повышало социальный статус человека, его самооценку, заставляло его по-иному двигаться и говорить.
Как, например, вспоминал Булат Окуджава,
сын прачки, отец […] очень тянулся к интеллигенции, к культуре. И меня приучал. Каждую неделю водил в книжный магазин, причем обставлял это с такой торжественностью и столь серьезно предлагал мне самому выбрать книгу, что я и по сей день помню эти походы… («Огонек». 1991. № 19).
Мой отец не был сыном прачки, но «сценарий» приобщения меня в детстве к книжному был аналогичным. И у многих читателей, думаю, тоже.
В 1988 году в СССР было 17,5 тысячи книжных магазинов; около 8,5 тысячи – в РСФСР. Сегодня их на территории Российской Федерации не более двух тысяч; называется и другая цифра – менее тысячи.
Произошло возвращение к уровню даже не начала прошлого века, а середины позапрошлого. Следствие распространения Интернета? Но большая часть российских книжных закрылась еще в девяностые, в доинтернетную эпоху. И чаще не из-за нерентабельности; просто здания, в которых они находились (как правило в центре города), привлекали внимание бизнес-структур…
И всё же, да, самым тяжелым испытанием для книжных магазинов – как и издательств – стал именно Интернет. Электронную книгу вообще сложнее, чем бумажную, делать товаром и сохранять им. Но даже когда ее невозможно скачать ни с какого пиратского ресурса, а можно только легально, за плату, с издательского, – книжный магазин как посредник здесь уже не требуется.
Означает ли это, что книжные в нынешнем виде обречены на вырождение, как об этом повествуют «Последний книжный магазин в Америке» Эми Стюарт или прошлогодний шорт-листер «Большой книги» – «Собаки Европы» Ольгерда Бахаревича?
В Берлине 2050-го хватало всяческих достопримечательностей. Относительно недалеко от кебабницы, на Йоахим-Лев-штрассе, стоял двухсотлетний дом, в цокольном этаже которого располагался старый книжный магазин. Магазин бумажных книг – насколько Скиме было известно, магазин этот интересовал только самых сумасшедших туристов и продавцов разного хлама («Дружба народов». 2019. № 3).
И это пророчество, пожалуй, помрачнее брэдберивского «451 градус по Фаренгейту», где книги сжигаются. Кстати, в последней экранизации романа, вышедшей два года назад, чтение в обществе будущего допускается, но ограничивается Интернетом – разумеется, тщательно контролируемым.
Впрочем, судьба «магазинов бумажных книг» будет зависеть не столько от развития технологий, сколько от будущего самого процесса чтения. Но об этом я надеюсь поговорить уже в следующем «барометре».
Немного о социологии чтения
Чтение – вот лучшее учение.
В прошлом «барометре», завершая ламентации о книжных магазинах, я пообещал написать о будущем самого процесса чтения.
Но начать придется с прошлого. Со знаменитой пушкинской фразы, взятой в качестве эпиграфа.
21 июня 1822 года в письме младшему брату Льву Пушкин уговаривал его не тратить время на учение, а сразу делать военную карьеру.
В русской службе – должно непременно быть 26 лет полковником, если хочешь быть чем-нибудь когда-нибудь… Тебе скажут: учись, служба не пропадет. А я тебе говорю: служи – учение не пропадет. […] Чтение – вот лучшее учение – знаю, что теперь не то у тебя на уме, но всё к лучшему.
Чтение выступает здесь не как некий идеал, а как вынужденная замена учения, если молодой человек выбирал вместо него службу.
Вплоть до начала девятнадцатого века чтение не считалось «лучшим учением» даже среди дворян. Реплика госпожи Простаковой: «…Я, благодаря Бога, не так воспитана. Я могу письма получать, а читать их всегда велю другому», или ее братца: «Я отроду ничего не читывал, сестрица! Бог меня избавил этой скуки», – были не столько злой сатирой, сколько реальным отражением положения вещей. Чтение воспринималась (а) как нечто необязательное и (б) как «скука».
«Недоросля» и пушкинское письмо брату разделяли всего сорок лет. За это время ситуация полностью изменилась. Чтение в высшем сословии стало (а) обязательным и (б) само превратилось в средство разогнать скуку[170].
Причин было несколько, назову лишь две, как мне кажется – главные.
Первая – война 1812 года.
250 тысяч погибших, значительная часть которых были представителями дворянства, из которых состоял весь офицерский корпус. Число значительное, учитывая, что к началу девятнадцатого века в России было 362 тысячи дворян.
При чем здесь война?
В традиционном, патриархальном обществе передача знаний и навыков (бытовых, профессиональных, религиозных) идет напрямую от родителей к детям: от отца – к сыну, от матери – к дочери. Иногда и от бабушек и дедушек, но это реже: смертность в таких обществах довольно высока, даже до пятидесяти доживали немногие.
Чтение книг в этой модели – действительно нечто излишнее. Книга возникает там, где этот прямой канал подвергается риску. Например, у бездетного черного духовенства. Хотя прямая передача знаний от старших к младшим имеет место и здесь, этот канал, по сравнению с внутрисемейным, менее надежен, более зависим от обстоятельств – например, от прекращения притока молодых монахов. Отчасти поэтому монастыри на Руси вплоть до восемнадцатого века были центрами книжного знания и чтения.
Итак, книга появляется там, где традиционный канал передачи знаний оказывается под угрозой. Чаще всего – в результате крупных войн, в которых гибнет значительная часть мужского населения. Пики чтения выпадают в Европе на периоды после крупных войн; а крупные войны, начиная со Столетней войны до Второй мировой, если и угасали, то лишь для того, чтобы смениться россыпью локальных.
Войны могли быть не единственной причиной, запускавшей механизм книжной передачи знаний. Схожий эффект могли иметь стихийные бедствия и моровые поветрия. Или даже просто существование социума в «уязвимом» режиме: в виде этнического или религиозного меньшинства. И чем выше степень диаспоризации – тем выше уровень грамотности и авторитет книжного знания. Кроме «классических» диаспоральных наций, еврейской и армянской, можно назвать и российских немцев – чей вклад в распространение чтения и книжности в России трудно недооценить.