Сухбат Афлатуни – Как убить литературу. Очерки о литературной политике и литературе начала 21 века (страница 45)
Это пишет в своем ФБ (8 сентября 2019 г.) уже упомянутый Андрей Рубанов.
Это, конечно, не конфликт; это декларация о непонимании.
Конфликтовать, собственно, не с чем. Прочитывается желание такого конфликта, попытка его как-то выстроить по аналогии с прежними битвами отцов и детей, по тем же лекалам. Но они уже не работают, поэтому звучит эта жалоба красиво, но не убедительно. «Мы переживали войны…» Если не считать Афган, который еще мог каким-то образом, уже «на выдохе», коснуться поколения Рубанова (и моего), никаких войн нынешние детцы не переживали. Это, скорее, риторическая фигура, из серии: «А вот я в твоем возрасте…» Нет, ничего такого выдающегося мы в их возрасте не делали. У станков не стояли, в партизанские отряды не шли. Ну, худлита читали побольше – невелика, скажем, заслуга; да и тогдашние взрослые его тоже читали больше, чем нынешние.
Единственное отличие – и здесь Рубанов прав – наличие у «старших» прежнего, советского опыта. И то сказать – советскость этого опыта у тех, чьи детство-отрочество-юность пришлись на семидесятые-восьмидесятые, была довольно разжиженной. Для «сильной отцовской модели» – маловато.
Тем не менее запрос на тему конфликта поколений в современной прозе есть. Наиболее свежий пример – роман Александры Зайцевой «Девочке в шаре всё нипочем». Начал читать его «по службе», для премии «Электронная буква», а прочел на одном дыхании. Увы, несмотря на мой хвалебный отзыв, в длинный список премии роман не попал. Зато вошел в «лонги» «Книгуру» и премии Крапивина. Будем надеяться[164].
Ночью мы танцуем на крыше. Попасть туда несложно, всегда есть кто-то, кто впустит в подъезд. Схема проста и срабатывает без осечек. Сначала мы скромно стоим на крыльце, Будда жмет кнопки домофона, и на маленьком экране вспыхивают алые цифры. Дребезжит механическая трель, из динамика раздается: «Кто там?» Дальше мой выход. Голосом примерной девочки жалуюсь, что потеряла ключ. Щелкает замок, и мы проскальзываем в едкие запахи чужой парадной. Шумно набиваемся в тесный лифт, чуть приплясываем от нетерпения. Кабина ползет на последний этаж, поскуливает и дрожит…
Так начинается этот роман: история группы старшеклассников-неформалов из провинциального города. Спрингá, Каша, Чепчик, Джим, Будда и Никто; от лица последней и ведется повествование (ближе к концу обнаруживается, что ее зовут Алей). Постепенно, по мере вторжения «взрослой» реальности, их дружба начинает распадаться и таять… Впрочем, и «отцы» в романе оказываются не менее беззащитными. «Потому что нет никаких взрослых, не существует, – думает Никто ближе к финалу. – Всем одинаково страшно и тошно».
Время действия – конец девяностых, когда generation gap еще остро ощущался. Когда старшие как-то пытались встроиться в новую, рыночную реальность, обжиться и обуютиться в ней. А младшие отрывались на рок-концертах, панковали, танцевали на крыше и были уверены, что у них-то точно всё будет по-другому.
А может, мы торопимся с выводами, и конфликт поколений никуда из жизни не ушел – просто принял иные формы. И задача серьезной литературы – а куда же она без них, без задач? – эти новые формы почувствовать и выразить. Но пока что проза, как и мода, движется по линии «уни-эйдж». Несмотря на все эти «16+», «18+» и прочие «плюсы», она всё более безвозрастна. Что тоже неплохо; главным, как всегда, остается вопрос качества. И сохранения читателя, чтобы читали ее. И девуши и юношки, и детцы и оти…
Завершая круг
Вот и 2010-е докатились до финиша; литературный народ взялся за подведение итогов.
В «Российской газете» о них размышляет Павел Басинский; в «Эсквайре» «главные тренды и события» перечисляет Анастасия Завозова; на «Colta» методом голосования определяют «культурных героев» 2010-х; в литературе ими оказались Прилепин, Быков и Пелевин (а кто-то ожидал других?).
Само подытоживание стало в это десятилетие почти трендом. Ежегодные опросы в «Дружбе» (они, правда, еще с нулевых). Ежегодное подведение итогов на «Лиterraтуре», на «Текстуре», на «Rara Avis», на «Горьком»… Не говоря о декабрьско-январских постах в ФБ, где литблогеры дружно отчитываются о своих читательских достижениях. И опять же, подводят итоги.
Это и неплохо – сам участвую, когда зовут. Хуже другое. Еще в середине нулевых в одной из толстожурнальных дискуссий, помню, ставился вопрос, какой
Сложно, конечно, прогнозировать, когда подкожный запас всё тоньше и половина литературных институтов существует по принципу «нам бы день простоять да ночь продержаться». Но дело не только в этом. Сами десятые были пропитаны ретроспективизмом; прошлое – даже кровавое – вдруг сделалось понятным и симпатичным, и все страхи и ужасы переместились в будущее.
Попробую всё же кое-какие итоги подвести и кое-какие прогнозы сделать. Нет, не для всей литературы всех десятых («Вся Одесса очень велика…»). Да и о некоторых ее признаках в этих «барометрах» уже писал (о пробуждении интереса к детской литературе и жанру «производственного романа»; о востребованности литературных школ, о новой роли библиотек). Здесь – поскольку пишу это в толстом литературном журнале – сосредоточусь на том, что имеет отношение к журналам и их окрестностям. И главным образом на прозе; поэзия десятых требует особого разговора.
Бракоразводный процесс государства с современной литературой наконец завершился. Литературе выплачиваются алименты, на которые она в 2010-е худо-бедно существовала – других источников не было: международные фонды, олигархи-меценаты – всё это в основном осталось в девяностых-нулевых. Всё десятилетие исчезали проекты, существовавшие на меценатские деньги. От премии Казакова вначале – до «Русского Букера» в конце и от «Континента» вначале – до «Ариона» в конце.
По толстым журналам это, похоже, ударило сильнее всего. Да, разговоры о конце «толстяков» текут с девяностых и всех уже утомили. И всё же – почувствуйте разницу. И в девяностые, и еще в нулевые почти все новые литературные имена оперялись в толстых журналах и лишь затем являли себя urbi et orbi. Именно на толстые журналы приходился центр тяжести литературной критики. Именно толстые журналы стояли почти за всеми важными литературными проектами – премиями, фестивалями, семинарами молодых авторов. Last but not least – в толстых журналах еще платили гонорары.
В десятые всё это исчезло – или почти исчезло.
Нет, журналы продолжали – в почти экстремальных условиях – делать то, что они делали. Искать и пестовать новых авторов. Поддерживать прежние проекты и генерировать новые – вроде студии сравнительного перевода «Шкереберть» («Дружба народов»), антологии современной татарской поэзии («Октябрь») или культурного центра при «Новом мире».
И тем не менее. Сегодня толстые журналы – даже не министры без портфелей. Портфели (редакционные) как раз наличествуют, и такие же переполненные, если не больше. Изменилось место журналов на литературном поле – поскольку изменилось само поле.
Изрядное число авторов, возникших в десятые и почти сразу вышедших в первые ряды, было выращено уже не на толстожурнальных грядках. Водолазкин, Яхина, Николаенко или «выстреливший» совсем недавно Служитель – имена, появившиеся сразу на твердых переплетах. Либо, как в случае Яхиной, журнальный дебют почти совпал с «книжным».
Еще в нулевые издатели предпочитали брать авторов, «проверенных» на столичных толстых журналах; в десятые ставка стала делаться на «темных лошадок», возникших как бы из ниоткуда. Издательский бизнес худо-бедно научился делать имена-«проекты» – не только в развлекательном сегменте (там это умели давно), но и в «серьезном».
Отдельные попытки бывали и в нулевые: «проектировали» то Илью Стогова, то Сергея Болмата, то Сергея Минаева, то вообще Бибиш, «танцовщицу из Хивы». Проекты оказывались эфемерными, очередным массовым продуктом, что вряд ли соответствовало амбициям авторов и их промоутеров. Литсообщество держало круговую оборону, литкритика их либо не замечала, либо встречала так, что второй раз звонить в ту же дверь не хотелось.
В десятые имена-проекты стали возникать и в серьезном сегменте.
Пусть «Зулейха» написана по тому же «Золушкиному» сценарию, что и «Танцовщица из Хивы» (где «Золушка» – еще и «угнетенная женщина Востока»), книга Яхиной сделана несравнимо профессиональнее. А успех ее второго романа – «Дети мои» – показал, что Яхина – это всерьез и надолго.
Вообще, в десятые значительно поднялся средний уровень литературного письма, особенно в прозе. Правда, само письмо опрощается, подсушивается. Еще в нулевые в литературе «премиум-класса» вполне естественно смотрелись и густой метафорический замес Иличевского, и тонкие стилистические игры Шишкина, и барочные избыточности Терехова. В десятые регистр изменился, мастерство теперь не в том, чтобы писать сложно, а в том, чтобы писать просто.
Это объясняет некоторое замолкание в десятые прежних «стилистов». Включая и Владимира Сорокина, главным достоинством прозы которого (в отличие от других, более сомнительных) был именно стиль. Нет, «Теллурию» заметили, а «Манарагу» даже отметили («НОСом»). Но «топовым» Сорокин оставался скорее благодаря прежним заслугам. В отличие от Пелевина, который работал еще активнее, чем в нулевые; опрощаться ему не требовалось: «ноль-стилем» он писал изначально.