Сухбат Афлатуни – Как убить литературу. Очерки о литературной политике и литературе начала 21 века (страница 42)
Сидевшие перед нами респектабельные пенсионеры (заморские поэты) вежливо и уныло говорили о своем. Об отсутствии аудитории. О том, что издать стихи – не проблема, проблема – продать даже сотню книжек. О вечерах поэзии, где выступает дюжина поэтов перед дюжиной слушателей…[155]
Происходило это, напомню, когда процент читающих стихи в Штатах был в полтора раза выше нынешнего – преподносимого как показатель «поэтического бума».
По известному изречению Марка Твена (он приписывал его Дизраэли), есть ложь, есть наглая ложь и есть статистика.
Я бы добавил еще одну разновидность – бессмысленная статистика.
Нельзя сказать, что приведенные выше процентные показатели совершенно бессмысленны: что-то отражают. И всё же.
Чтение поэзии – чтение особого рода. Оно даже ближе к прослушиванию музыки, чем к чтению детективов или литературы «по домашнему хозяйству и приусадебному участку». Чтение стихов раз в год не говорит, собственно, ни о чем. Даже два раза. Так же как гремящее в машине «Радио Шансон» – еще не повод констатировать осмысленный интерес к музыке.
Лично я поверю этим опросам тогда, когда будут спрашивать не про то, читает ли имярек стихи, а сколько, например, знает стихов наизусть. Разумеется, вне школьной программы.
Но главное – под понятие поэзии в приведенных опросах подверстывается «всё, что в столбик». И классика, и «современника»; и профессиональная, и любительская; и прикладная (песенная, фельетонная, рекламная), и… бог весть какая. Данные по чтению с разбивкой на все эти, мягко говоря, разные виды поэзии отсутствуют.
Остается рассуждать гадательно.
«Этими короткими, бодрыми стихами…»
Можно предположить, что большую часть чтения этих десяти процентов занимает классика. В школе проходят. Да и вообще – надежно, проверено.
Это подтверждается исследованиями книжного рынка. Пушкина (одного) покупают почти столько же (16 %), сколько всю современную поэзию (18 %) («Московский комсомолец», 19 августа 2016). И это еще в московских магазинах, где современные стихи более-менее представлены. В других городах и этих мизерабельных 18 процентов не наберется.
Следующий вопрос – что тут понимать под «современной поэзией»… Рубальская, Гафт, Дементьев, Астахова – всё это тоже выставлено на соответствующем стенде (если таковой в магазине вообще присутствует).
Современной можно – формально – считать и всё возрастающий сегмент сетевой поэзии. Или, как ее называют в Штатах, «социальной медийной» (social media poetry). Кстати, именно интересом к такого рода стихотворству некоторые эксперты и объясняют тот самый «поэтический бум» в США, о котором речь шла выше.
Социальная медийная поэзия неожиданно оказалась везде: и в Инстаграме, и в Фейсбуке, и в Твиттере, и всё больше на бумаге. Этими короткими, бодрыми (snappy) стихами, часто снабженными иллюстрациями, ежедневно делится бессчетное количество читателей[156].
Знакомая ситуация. Коротенько, желательно с картинкой, а лучше еще и с музыкой…
Не так давно, рассуждая на тему падения интереса к поэзии, Михаил Айзенберг довольно оптимистично писал:
Немногочисленные социологические исследования в этой области показывают, что количество людей, читающих стихи – любые стихи, не обязательно современные, – у нас в стране не меняется: это примерно 3–4 процента взрослого населения. Простая арифметическая прикидка дает цифру вовсе не унизительную. В любом случае это миллионы людей. (Сайт «Лента. ру», 17 ноября 2016).
Здесь интересны не «3–4 процента» (еще одна полубессмысленная статистика), а ключевая оговорка: «любые стихи».
Нет, «миллионы людей» – даже те, кто случайно хотя бы раз в год «по приколу» прочтет размножаемые в Сети стихи френда Васи (Пети, Маши), – это тоже хорошо. Или скачает текст какой-нибудь известной песни или романса. «Слушайте, если хотите, Песню я вам спою, И в звуках песни этой Открою всю душу свою…»
Это тот самый фон, плодородный слой, на котором только и могут возникнуть те, кто является не просто пассивным и случайным потребителем «любых стихов». Те, кто действительно интересуется поэзией – то есть обладает своей более-менее осознанной системой предпочтений. Кому-то ближе силлаботоника, кому-то верлибр, кому-то – и то и другое, а личный вкусовой Рубикон протекает вообще в другом месте.
Главное, думаю, этот интерес должен включать современную поэзию. Любитель поэзии, читающий только «добрую классику», выглядит так же странно, как любитель футбола, просматривающий видеозаписи матчей тридцати-сорокалетней давности, игнорируя трансляции сегодняшних.
Много ли таких любителей? Подсчет настоящих читателей поэзии столь же малопродуктивен, как и подсчет настоящих поэтов. И столь же бессмыслен. «Нас мало избранных…» Впрочем, даже в социологическом разрезе активное меньшинство стоит гораздо больше пассивного, желеобразного большинства.
«И так вот пошло́…»
А как быть с ростом интереса к стихам, вызванным этой самой «социальной медийной поэзией», прежде всего в молодежной среде?
«Я пришла на вечер, выступила, спела две свои песни, всем очень понравилось. Даже потом ко мне подошли люди, сказали, не хочешь ли выступить еще там-то и там-то. И так вот пошло. Все вот эти тусовки поэтические, они друг с другом пересекаются…» (студентка, 1996 г. р.).
Это цитата из интересного социологического исследования «Современная поэзия и “проблема” ее нечтения» («Новое литературное обозрение». 2017. № 1). Автор, мой многолетний друг и постоянный оппонент Евгения Вежлян, стремится увидеть во всем этом новую, деиерархизованную, модель бытования поэзии. При которой поэзия превращается «в одно из многочисленных “партиципаторных” сообществ, стирающих грань между производителем и потребителем». То есть – между поэтом и читателем/слушателем. Где читатель тоже активно участвует («партиципирует») в поэзии через свои стихи (те самые, с картинками или под музыку).
Настолько ли нов этот «партиципаторный режим бытования поэзии, включенной в парадигму различных “исполнений” другого типа (песни, стендап, танец и т. д.)»?
По сути это – всё то же фольклорное бытование, старое и доброе. «И снова скальд чужую песню сложит, / И как свою ее произнесет». Любительское, перформативное, фактически анонимное. Собственно, Вежлян обо всем этом пишет[157], только слово «фольклор» не употребляет. Предпочитает называть это «новой поэтической культурой».
Но может, новым является стирание грани между «производителем» и «потребителем» стихов, как пишет Вежлян?
В плане восприятия поэзии этой грани, собственно, никогда и не существовало. Это и подразумевалось под тем, что чтение поэзии – особый вид чтения. Не сопоставимый с пассивным сглатыванием информации. Пусть даже «художественной».
И поэты – думающие – это всегда понимали.
«Чтение – прежде всего – сотворчество. Если читатель лишен воображения, ни одна книга не устоит», – писала Цветаева. «…Стихотворение – не монолог, но разговор писателя с читателем… И в момент этого разговора писатель равен читателю, как, впрочем, и наоборот». Это уже Бродский, «Нобелевская речь».
Да, поэзия вся держится на мгновенном читательском отклике, отзыве. Который, однако, поэт не может – и не должен – предугадать. И тем более – путать с россыпью улыбающихся виртуальных рожиц (или отсутствием оных).
Если же под стиранием грани между стихотворцем и читателем понимать то, что читатель сам становится стихотворцем, «сам-себе-режиссером», то и это не ново. Любое массовое, фольклорное творчество всегда на этом держалось. Самодеятельный стихотворец, сочиняющий что-то вроде: «Я помню чудное мгновенье; / С тобой ходили мы гулять…» или «В одну квартиру он ворвался, / На комиссара там нарвался, / С печальным шумом обнажался / И на Горохову попал…»[158] – по сути не сильно отличается от любого носителя песенного или литературного фольклора, добавляющего при его воспроизведении «что-то свое». Например, по-своему рассказывающего бородатый анекдот. Или переиначивающего «от себя» слова или мелодию известной песни.
По тому же принципу родятся стихи и у нынешних звезд фольклорной поэзии. Например, у Ах Астаховой. «Я теперь ничего не ищу…» (привет хрестоматийно-фетовскому «Я тебе ничего не скажу…»).
И так далее. «Слушайте, если хотите…»
Сетевые стадионы
Нет, что-то новое в нынешнем молодежном фольклорном стихописании (и стихочитании), безусловно, есть. Использование социальных сетей, например. Бо́льшая субкультурная замкнутость, отсутствие интереса к профессиональной поэзии – либо очень незначительная степень такового.
В остальном нынешняя «новая поэтическая культура» – это далеко не новое и не такое уж поэтическое… хотел написать «бескультурье», но подумал, что это будет слишком резко и несправедливо. Скажем так – простительное невежество. Чем-то напоминающее невежество молодых любителей поэзии конца 50-х – начала 60-х. Которые были готовы зачитываться (вот тут этот глагол уместен) и заслушиваться не только Евтушенко – он был всё же профессионалом, – но и «евтушенками» помельче, местного, порой любительского розлива. И это было объяснимо и простительно. «Молодежь вовсе не знакома, по вине Сталина, с русской поэзией XX века», как писал тогда Шаламов[159].
Сегодня ситуация в чем-то близкая. Разве что на смену стадионам, где тысячи молодых людей слушали стоящего «в эстрадных софитах» поэта, пришли виртуальные стадионы, где эти самые тысячи читают, поют, тараторят стихи друг другу.