Стюарт Макбрайд – День рождения мертвецов (страница 30)

Она уже не была похожа на ту девочку на фотографиях, которые мы нашли у нее в комоде. Сейчас ее сердцевидное лицо и длинную, покрытую синяками шею обрамляли огненно-рыжие завитки кудрей. Нос и щеки были покрыты веснушками, из носа вытекала тонкая струйка крови. Слишком много туши на ресницах — краска смазана и размыта слезами.

Воротник ярко-зеленого пальто разорван сбоку, торчит подкладка. Обе руки за спиной, лодыжки привязаны к ножкам стульев, на джинсах в промежности и на бедрах темные пятна. В верхнем левом углу нацарапана цифра «1».

Эта фотография не была поляроидным снимком, как карточки Ребекки или других, более ранних, жертв. Мальчик-день-рождения стал наконец-то двигаться в ногу со временем и купил себе цифровую камеру. Дело, скорее всего, было в том, что он не мог покупать обычную пленку и проявлять ее в супермаркете.

Я посмотрел Хелен в глаза. Они были серо-зеленого цвета, розовые по краям, блестящие в тех местах, где вспышка отсвечивала от слез. Открытка пришла вчера вечером, но мертва она была уже целый год.

— Эш… Эш, я умираю… — Звуки рвоты. — О нет… У меня… у меня черный пудинг в волосах…

Слава богу, что вытяжка начинала работать тогда, когда включали свет — она вытягивала вонь от непереваренной еды, двух порций виски, бренди и двух бутылок вина. Ей бы лучше было употреблять все это сразу в туалете — чиститься удобнее.

Я отложил карточку Хелен Макмиллан в сторону и вытащил другой набор — девочку из Кардиффа. Затем другую, из Бристоля. Из Абердина, Ньюкасла, Инвернесса, Лондона. Снова из Лондона. Из Олдкасла, Глазго… Десять жертв, не считая Ребекки, за девять лет. Всего сорок две открытки.

Открытки Эмбер О’Нил шли в самом конце. Похищена десять лет назад из торгового центра «Принцесс-сквер» в Глазго. Первая, на кого положил свой маленький черный глаз Мальчик-день-рождения.

Пепельная блондинка, по бледному лицу текут слезы, нос слишком большой, губы приоткрыты, обнажая окровавленные зубы. Кляпа нет. По крайней мере, на первых двух фотографиях. Он хотел послушать, как она кричит, потом передумал. Наверно, было не очень весело слушать, как она зовет на помощь, когда он вырезал разные фигуры у нее на коже.

Блондинка, и это значит, не надо перекрашивать волосы. Похищена в Глазго. Больше никто ее не видел.

Лорен умерла между четвертой и пятой открыткой. Эмбер продержалась до номера шесть — глаза умоляюще расширены, но всему телу граффити, вырезанные острым лезвием. А через год пришла открытка номер семь. Левая сторона головы вдавлена внутрь, на пепельных волосах запеклась кровь. Следующая открытка была еще хуже, но, по крайней мере, Эмбер уже ничего не чувствовала. Пришло время страдать ее родителям.

Я расстегнул молнию на своем чемодане, вытащил сигарную коробку, открыл крышку и достал открытки Ребекки. Их было пять, и на них она все еще была жива, все еще боролась, кричала и истекала кровью…

Звуки спускаемой воды в унитазе, затем пара приглушенных стонов, потом зашумел душ. Доктор Макдональд смывала с себя непереваренные ошметки.

Я смотрел на последнюю поздравительную открытку Ребекки, когда дверь ванной комнаты, щелкнув, отворилась, и на пороге появилась завернутая в полотенце доктор Макдональд. К груди она прижимала свою одежду. Мокрые волосы, завившись плотными кудряшками, обрамляли лицо, один глаз зажмурен, другой открыт и налит кровью. Она открывала и закрывала рот, производя липкие чмокающие звуки.

— Бррр…

Я положил открытку с Эмбер О’Нил поверх фотографий Ребекки:

— А вы чего ждали?

Ее язык все еще заплетался. Впрочем, как и ее ноги.

— Я мертвая. Я умерла, а это — ад… — Плюхнулась на другую койку и, сжав колени, стала раскачиваться взад и вперед. — У нас есть вода? Та, что в кране, на вкус как собачья моча.

Ну что, расхотелось болтать?

— Бутылка рядом с кроватью. Купил в магазинчике, пока вы там унитаз пугали.

— Больше. Не буду. Пить. Никогда. — Бросила одежду на пол, подняла двухлитровую бутылку и сделала большой глоток. Рыгнув, отлипла. — Бррр… Блевотиной отдает.

— Прекратите скулить и пейте. Завтра будет лучше.

— Почему вы позволили мне выпить все это?

— Предполагалось, что вы взрослая, помните?

— Бррр… — Она упала на спину — тело на кровати, ноги на полу. Закрыла рукой лицо. — Вы неправильно это делаете.

Я хмуро взглянул на нее:

— Я ищу…

— Это Эмбер, правильно? Вы должны… вы должны смотреть сразу на все, или это… На все ее поздравительные открытки… сразу…

— А какая разница?

— Смотрите, для нас они приходили с разницей в год, это вроде как… это как рисунки на стене пещеры, нечто происходившее много лет назад. Медленное движение, но для… для него это быстро, реально, для него это — фууууууууухх… — Еще раз рыгнула. — Бррр… — Снова липкие чмокающие звуки. — Это все сейчас, это ярко, это все кроваво и резко… Вы должны… вы должны ощущать это так, как он это ощущает… вы должны находиться в том же самом моменте, что и он. Должны… находиться… находиться… — С каждым словом все тише и тише. Потом молчание.

— Доктор Макдональд? — Ничего. — Элис? Элис, эй? — Молчание.

Отрубилась.

Я сунул поздравительные открытки Ребекки обратно в сигарную коробку, все остальное положил на маленький столик, привернутый болтами к переборке, и встал с койки. Перевернул доктора Макдональд на бок, вытащил из-под нее одеяло, потом перевернул обратно и накрыл. Наверное, следовало бы положить ее в безопасное положение, чтобы не захлебнулась собственной блевотиной. Правда, это только в том случае, если в ней еще осталось что-нибудь, чем можно захлебнуться.

Потом взял мусорное ведро из-под чайно-кофейного столика и поставил ей под голову. Встал, осмотрел ее — она лежала, приоткрыв рот, по щеке стекала блестящая струйка слюны.

Прямо как Кети после своей первой настоящей вечеринки. Первая неделя в средней школе, и нате вам: белый свитер весь в пятнах цвета глины, в кусках непрожеванной сосиски, воняет мерзким липким черносмородиновым сидром Одиннадцать лет, но больше уже не хочет быть любимой папиной дочкой.

Эх, добрые старые времена.

Подоткнул теплое одеяло под подбородок доктору Макдональд:

— Спи крепко, маленький шизик…

Под одеялом что-то пророкотало, и приторно завоняло протухшей капустой.

— О, господи! Фу…

Затем последовало еще три афтершока с таким звуком, как будто кто-то выбивал засор из трубы. И вонь!

Я открыл туалетную дверь и включил свет — заработала вытяжка.

На зеркале корявыми буквами сиреневой губной помадой были нацарапаны слова: «КАВО ОН НА САМОМ ДЕЛЕ ПЫТАЕТ?»

И это она была лучшей на курсе? Какие же тогда, черт возьми, все остальные?

Среда, 16 ноября

16

— Вот вы где, а я вас повсюду ищу, вы хотите позавтракать, я хочу позавтракать, в смысле, сегодня утром я голодна как волк, и сама не понимаю почему — вчера вечером съела такой громадный ужин, и на самом деле с вами все в порядке, потому что выглядите вы не очень…

Я повернул голову. Позвоночник защелкал и затрещал, как будто кто-то врезал мне промеж лопаток ржавым компасом. Бар в носовой части парома был забит мутноглазыми людьми, вонявшими прокисшим пивом. Защитная решетка все еще была опущена, создавая препятствие к ряду пивных кранов и сверкающих бокалов, но все равно место оживало от постоянных зевков и почесываний. Кабинки с мягкими стульями и диваны подковообразной формы окружали круглые столы, на которых кучами были свалены личные вещи. Словно лагерь беженцев наутро после хорошей пьянки.

Доктор Макдональд вертела в руках очки:

— Спасибо за то, что не стали… ну, понимаете, спасибо за то, что позволили мне занять каюту, я понимаю, что это, возможно, звучит глупо, но я действительно чувствую себя очень неуютно, если…

— Я этого не делал. — Опустил ноги на сине-зеленый ковер и сидел, моргая и протирая рукой глаза. — Вы храпите.

— Я не храплю, это… — Она насупилась, отчего у нее появился второй подбородок.

— И еще — портить воздух вообще нехорошо, но в вашем случае это просто нечто. Как будто кто-то режет бензопилой металлический бак для мусора. — Раз. Два. Три. Встал на ноги, потом медленно выпрямился. Судороги, прострелы, ноющая боль.

— Вы были там? В комнате, когда я спала? — Ее глаза полезли на лоб, щеки зарозовели. Обхватила себя руками за плечи. — Я была голая. Когда я проснулась, я была голая, и я пила, и я была голой в постели, когда проснулась! Что… что вы… вы что… нет, только не это… о, нет, нет, нет, только не говорите мне, что мы занимались…

— Как кролики. Всю ночь. Оторваться от меня не могли.

Почему ботинки не налезают? Как будто пытаешься засунуть лабрадора в почтовый ящик.

— О господи… — Розовый цвет стал на оттенок темнее. — Я не… это была ошибка, и я, на самом деле, не думала…

Потом она меня ударила. По щеке. Не так, конечно, сильно, чтобы поранить, но все равно чертовски больно.

— Как вы могли? Как вы могли воспользоваться моим положением, я была пьяна, что вы за мужчина, вы достаточно стары, чтобы быть моим отцом, вы мерзкий, низкий, эксплуатирующий…

— Да не глупите вы — не было ничего. Половину ночи вы блевали, а другую половину храпели с двух концов.

— А-а… — Закусила верхнюю губу и отвернулась. — Понимаю, это шутки у вас такие, шутите над тем, что я якобы была распутной и хищной, в то время как я была омерзительной и гадкой.