Стюарт Коэн – Семнадцать каменных ангелов (страница 7)

– Да мы поимеем твою жену на глазах у дочери, а потом возьмем и прикончим всех.

Уотербери продолжал глядеть на него через спинку сиденья, как будто они оба были заодно, потому что, как ни говори, он был «хорошим» полицейским. А Доминго должен был попугать гринго. Он был «плохим» полицейским.

С пола автомобиля собраны следующие предметы. Задняя часть салона: одна пуля, по-видимому калибра 9 мм. Пять стреляных гильз: четыре – 32-го калибра, марка «ремингтон»; одна – 9 мм, марка «федерал».

Гринго настрочила еще несколько заметок в своем блокноте.

Три кусочка голубой металлизированной бумаги, каждый со следами белого вещества, подобного хлоргидрату кокаина…

Десятипесовые пакетики Васкеса. Вылезший из машины пописать Доминго, звук долгого сопения, а потом он возвращается в машину с длинной белой каплей, свисающей с носа.

– Ты что делаешь, сукин сын? Разве можно на работе!

Потом и Доминго со сверкающими глазами:

– Хватит валять меня в дерьме, коми.

Даже Уотербери почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля.

– Послушайте… – начал было гринго.

Доминго схватил его за подбородок и притянул к себе поближе:

– Ну нет, педрила, это ты послушай! Думаешь, ты такой умный гринго! Да скорее любой другой…

Внезапно Васкес вытаскивает револьвер, маленький, серебряный, тридцать второго калибра, и приставляет к виску Уотербери:

– А это умно, сукин ты сын? Это умно?

Уотербери начал паниковать, и Фортунато почувствовал, что атмосфера накаляется.

– Убери пистолет! – командным тоном, в попытке подавить истерику, которая проглядывала в горящих глазах Васкеса.

Но Васкес не слышал его. Его уже захлестнуло фантастическое ощущение власти, он чувствовал себя повелителем жизни и смерти. На глазах Фортунато он вынул револьвер и опять наставил его вниз, ввинчивая в бедро писателя, а затем, может быть, из-за того, что под действием наркотика он дернулся, или потому, что невольно подался к похищенному, револьвер выстрелил.

А дальше все произошло так быстро, что Фортунато не успел двинуться. Уотербери выбросил руки в наручниках в сторону револьвера, попытавшись отвести его от себя, и револьвер выстрелил во второй раз.

Васкес отчаянно завопил:

– А-а-а-а! Моя нога! Ах ты, сукин сын!

И Фортунато в смутном свете увидел поднимающееся серебристое дуло. Доминго заорал:

– Не смей, идиот! Попадешь в меня! – и вцепился в оружие.

В какой-то момент четыре руки тянули револьвер в разные стороны. Он снова выстрелил, пуля прошла через ладонь Уотербери и попала ему в грудь, и тут Доминго удалось высвободить оружие. Васкес громко стонал и матерился, Уотербери инстинктивно поднял руки, защищаясь.

– Сука! – взвизгнул Доминго, опустил дуло револьвера и выстрелил прямо в пах Уотербери.

В пять секунд все вышло из-под контроля. Васкес матерился, Уотербери стонал и корчился на залитом кровью виниле.

– А ну-ка отдай его мне, Доминго. – Фортунато взялся за барабан револьвера и, потянув вниз и вбок, высвободил из рук Доминго.

Уотербери все так же корчился на полу машины. Доминго бранился последними словами. Выстрелы заставили Онду выйти из своего автомобиля, и он теперь стоял с открытым ртом, заглядывая в окошко машины. Онду, мелкого воришку, хиппи двадцати одного года, наняли вести машину, а вовсе не быть свидетелем убийства.

Фортунато приказал Доминго вылезти из машины, потом вылез сам, обошел автомобиль с другой стороны и, вытащив раненого Васкеса, положил его в грязь. Плафон в салоне тускло освещал сиденье и окровавленную жертву. На сиденье катался от боли Уотербери. Фортунато знал, что североамериканец кричит, но, глядя на него, чувствовал только, что погружается в полное молчание, которое разливается по салону и всему заброшенному пустырю. Из раны на бедре Уотербери фонтаном хлестала кровь, с пахом дело было еще хуже. У него была еще рана в груди, и Фортунато видел, как, смешиваясь со слюной, пузырится кровь. Глаза американца походили на глаза глубоководной рыбы, которую внезапно вытащили на поверхность. Фортунато вынул свой браунинг. Он чувствовал, что Онда наблюдает за ним.

Говорят, что самое трудное – это убить человека в первый раз.

– Послушай, hombre, – успокаивал его Шеф за барбекю на следующей неделе. – Что поделаешь, от неприятных вещей никуда не денешься, и у кого-то должно хватить на это пороху. Так было на войне, так оно есть и сейчас. С этим Уотербери определенно что-то нечисто, он был в чем-то замешан. – Заметив, что Фортунато не успокоился, он добавил: – Кроме того, по правде говоря, его убили эти два дебила. Ты всего лишь прикончил его из сострадания. Зачем было оставлять его мучиться еще несколько часов?

Доктор Фаулер дочитала до конца первые показания и быстро просмотрела фотокопии разных квитанций и справок. При виде первых снимков места преступления она окаменела.

Даже в черно-белом варианте они производили поразительное впечатление. Первым был снимок салона с полуотвалившейся дверью. Передняя часть автомобиля почернела от огня, капот вздыбился в небо. Ветровое стекло рассыпалось от жара. В зияющей черной дыре распахнутой двери торчал ботинок и нога в светлой штанине.

Следующее фото было сделано через открытое окно. Уотербери лежал на сиденье с полуоткрытым ртом, на коже застыли темные ручейки запекшейся крови. Следующее фото было снято крупным планом.

У Афины сжалось сердце, она отвернулась и закрыла глаза.

Фортунато безмолвно уставился на фото, вспоминая, как все это выглядело в ночь операции: пороховой дым в автомобиле, последние конвульсии Уотербери, сползавшего на сиденье. За ним Доминго: «Ты успокоил эту сволочь, коми». Да, он успокоил его. Все было спокойно. И потом на следующий день, в клинике, когда врач сказал Марселе, отчего она так теряет в весе, все становилось спокойнее и спокойнее. Она сдалась и растворилась, исчезла, оставив только тихий пустой дом, который встречал его каждый вечер. Возможно, как и дом Роберта Уотербери.

В дверь постучал клерк и, просунув голову в комнату, сказал:

– Комиссар, простите, что помешал. Там что-то происходит на улице.

Фортунато встал и быстро направился к выходу, гринго пошла за ним.

На дороге, около полицейского автомобиля без номера, лежал окровавленный и жалобно скулящий пес, а водитель машины, инспектор Доминго Фаусто, отбивался от яростных наскоков восьмилетнего мальчишки. Фортунато узнал собаку и мальчика, они были из дома через улицу. У него всегда лежало в кармане несколько конфет, чтобы дать ему, когда проходил мимо.

– Chico![24] – Он сзади обхватил плечи мальчика и оттащил его от Доминго. Лицо мальчика пылало и блестело от слез.

– Я не виноват, комисо, – начал оправдываться Доминго, – собака выскочила между автомобилей. – Он повернулся к мальчику. – Ты почему не держал собаку, недоносок?

Гнев ребенка сменился плачем, он склонился над собакой и гладил ее по голове.

– Тигр! – всхлипывал он. – Тигр!

Передние лапы собаки беспомощно заскребли землю перед раздавленным телом, и Фортунато вмиг понял, что надежды нет. Он оглянулся на Доминго, который лишь пренебрежительно прищелкнул языком и мотнул головой. Сзади них стояла доктор Фаулер и наблюдала за происходящим.

– Позаботься о нем, – бросил Доминго Фортунато, потом присел вровень с мальчиком и попробовал употребить всю магию своего усталого лица. – Chico, давай-ка пойдем вон к тому киоску. Возьмем водички. Я хочу кое-что объяснить тебе.

– А как же Тигр?

– Тигру очень плохо, но мы собираемся помочь ему. Давай, пошли. Какую воду ты любишь? – Фортунато обнял мальчика за плечи и повел через улицу к киоску. Пес все еще скулил, только теперь он задыхался и стал пофыркивать.

Мальчик задержался:

– Но Тигр…

– Я подарю тебе другую собаку. – Фортунато направил худенькие лопатки в сторону от улицы. За их спиной раздался выстрел, пуля отскочила от мостовой, мальчик вырвался из рук Фортунато и повернул назад.

Доминго стоял над дергающимся в маленьком облачке порохового дыма животным, и мальчишка, широко раскрыв глаза и зажав руками уши, навзрыд разрыдался. Он шагнул в сторону Доминго и собаки, посмотрел на них, потом с горем и неверием на лице обернулся к Фортунато. Вырвавшись от него, он кинулся бежать по улице, размахивая над головой руками и сотрясая густой влажный воздух пронзительным криком. Фортунато смотрел ему вслед, пока мальчик не исчез за припаркованными машинами в тенистом переулке.

Он медленно подошел к Доминго. По мясистому лицу полицейского разливалось чувство удовлетворения от удачно сделанной работы, на жирных щеках пряталась самодовольная улыбка.

– Я не виноват. Пусть научится заботиться о своих животных.

Он нагнулся, чтобы засунуть свой маленький пистолет в кобуру на щиколотке, и не обращал внимания на гневный взгляд Фортунато.

– Ну и дерьмо! – пробурчал Доминго, посмотрев на раздавленный труп. Он встал и пожал плечами. – Ему же лучше, что я его прикончил.

Глава четвертая

Афина снова сидела в маленьком зале в помещении комиссариата и думала о прошедшем утре. Было очень непросто прийти в себя после такого дня: сначала бодрое и уверенное представление Уилберта Смолла, потом наглядные фотографии, обнаружившие, что она совершеннейший дилетант. Странный инцидент с собакой довершал картину. Даже комиссар, по-видимому, был им потрясен – после того, как мальчик в слезах убежал, он оставил ее в одиночестве знакомиться с делом под священными взорами генерала Сан-Мартина и Непорочной Девы Луханской.