Стюарт Коэн – Семнадцать каменных ангелов (страница 69)

Автострада разворачивалась под колесами автомобиля, величественно проносясь над домами к сердцу города. Через Конститусьон и Сан-Тельмо – к Ла-Боке, миру домов поменьше и улиц поуже. Здесь глотка Буэнос-Айреса, жадно поглощающая товары всего мира и отчетливо говорящая со всем миром на языке аргентинского мяса и зерна, расползающихся по свету на бесчисленных рыжих от ржавчины торговых судах. Эти потерявшие штукатурку дома были ее зубами, обломанными и гнилыми. Иностранные моряки и беднота приоделись для вечерней прогулки по городу. Он вышел из машины в переулке за баром, но неожиданно пришлось остановиться и наклониться – его стало рвать. Боль нарастала. Подняв глаза, он увидел, что ангел над его головой смеется.

Комиссар сделал десяток шагов и остановился, чтобы заглянуть в окно. Шеф уже начал петь, стоя белой канарейкой перед тремя сгорбившимися музыкантами оркестра. Из приоткрытой двери бара доносились звуки аккордеона. Он пел «Табако», песню о человеке, который сидит без сна в полуночной темноте и видит в табачном облаке своей сигареты фигуру женщины, которой причинил зло. Элегия раскаяния и разрушающей силы вины. Очень амбициозный человек Шеф. Даже лучшие из лучших не решались исполнять это танго. Какая ирония, что ее поет человек, который никогда в жизни не знал, что такое сожаление.

Фортунато вошел в дверь, спрятав пистолет под газетой, которую подобрал в переулке. Он шел через зал со спины Шефа, но все сидевшие по другую сторону зала видели его, и по их лицам он мог судить, что кровавое месиво его пиджака обеспокоило их. Жаль, что он не надел сегодня темно-синий костюм. Закружилась голова, и он прислонился к стене. Норберто с ужасом посмотрел на него и кинулся к нему на помощь.

– Это только краска, Норберто. Не беспокойся.

Теперь на него были устремлены все глаза, и Шеф заметил, что публика потеряла к нему интерес. Он оглянулся и с вытаращенными от удивления глазами на полуслове оборвал песню. Музыканты по инерции сыграли еще несколько тактов и нестройно умолкли, повернувшись, как и все, к комиссару.

Фортунато поднял руку:

– Продолжай! Продолжай, Леон. У меня нет ни малейшего желания лишать тебя публики!

Он подошел к столику перед оркестром, всего в двух метрах от генерального комиссара полиции провинции Буэнос-Айрес, и полуприсел-полуплюхнулся на его край.

– Тебе плохо, Мигель, – произнес Шеф. Возможно, остальным в зале могло показаться, что он обеспокоен, но Фортунато разобрал в его голосе страх.

Он махнул рукой:

– Это только видимость. Как твоя песня. – Он напел несколько слов: – «Обман! Все твое доброе имя обман…» – Эта вспышка иронии отобрала слишком много сил, и он перевел дыхание. Он видел, что Шеф с опасением смотрит на газету, которой он прикрыл свою правую руку.

– Что случилось? – спросил тот. – Ты весь в крови!

– Ты хочешь спросить, почему твои люди не убили меня? Ты это хочешь знать? Я тебе скажу. Поначалу все шло прекрасно. Они сбили меня с ног и затащили на завод. Они даже надели мне на шею петлю. Но, amigo, – он с издевкой сочувственно покачал головой, – с этого момента все повернулось очень плохо. Это если судить с твоей точки зрения.

У Освальдо, сутенера, была отличная интуиция, и Фортунато заметил, как тот потянулся к пистолету.

– Tranquilo, Освальдо. Это не имеет к тебе никакого отношения. Наслаждайся зрелищем. – Бросив взгляд на хозяина: – А ты, Норберто, прошу тебя, пожалуйста, не вызывай полицию. Здесь нет никакой драмы. Кроме того, полицейские наверняка найдут какое-нибудь нарушение с твоей лицензией и освободят от нескольких тысяч. Или не так, Освальдо?

– Так, именно так, капитан! – ответил сутенер с энтузиазмом зрителя первого ряда на долгожданном матче тяжеловесов.

– Нет, amigos, у меня претензии к этому tanguero, который пытался сегодня ночью меня убить.

В баре «Семнадцать каменных ангелов» воцарилась мертвая тишина. Шеф стоял рядом с оркестром в своем костюме цвета слоновой кости, как конферансье на концерте.

– Все они теперь мертвецы, – продолжал Фортунато. – Доминго, Сантамарина, другие двое…

Шеф, напрягая горло, громко прервал его:

– Тебе плохо, Мигель! Я не знаю, о чем ты говоришь! – Посмотрев в сторону Норберто: – Вызовите кто-нибудь «скорую»!

– Нет! – крикнул Фортунато, сбрасывая с пистолета газету и наставляя оружие на белую грудь Шефа. – Я пришел сюда, чтобы заставить тебя сознаться!

Музыканты побросали свои инструменты и испарились в разные стороны.

– В чем, amigo? У тебя это от ранений.

– Не заигрывай со мной, Леон. Я уже убил сегодня ночью пятерых. Ты можешь быть шестым.

– Ты убил пятерых? – Он обратился к залу: – Вы слышали? Он убьет нас, Освальдо!

– Ты приказал мне захватить Уотербери, чтобы можно было убить его.

– Что за выдумка, Мигель!

Фортунато нажал на крючок, и кафе наполнилось дымом выстрела. Пуля пролетела мимо Бианко и вошла в стену.

– Его нужно было просто напугать! – взвизгнул Бианко. – Я не приказывал умерщвлять его.

– Но ты приказал умертвить меня! Ты послал их повесить меня как самоубийцу. Как какого-нибудь слабака, у которого не хватило сил бороться.

– Hermano, это же я, Леон! Ты путаешь!

Еще раз бар заволокло облаком порохового дыма, зависшего в свете флюоресцентных ламп. Фортунато с усилием поднялся со стола и подошел на несколько шагов к Бианко. Посетители «Семнадцати каменных ангелов» молча наблюдали за происходящим. Фортунато быстро обменялся с ними взглядом и повернулся к Шефу. Освальдо вытащил пистолет, спокойно положил его на стол и с веселым блеском в глазах созерцал, как разворачиваются события. Лицо Шефа побледнело, и в холодном газовом свете и в его отражении от небесно-голубых стен стало белее мела.

– Расскажи-ка им, как ты пытал младенца в семьдесят шестом году, чтобы заставить мать заговорить. О людях, которых ты выкрадывал и убивал, чтобы можно было продать их мебель! Как ты устроил убийство Беренски за то, что он очень близко подошел к правде. Или о том, как ты коррумпировал всех, кто попадал под твою команду. Меня в том числе.

– Мигель, ты все не так видишь!

– Al contrario, Jefe.[108] Наконец-то я вижу все совершенно отчетливо. – Фортунато почувствовал, как мир погружается в безграничное молчание, безвременное пространство, в котором все события вспыхивали и грохотали. – Я очищаю контору. – Он нажал на спусковой крючок, и девятимиллиметровый подпрыгнул у него в руке.

Пуля в саване газов вырвалась из дула пистолета, и свинец пробил чистую белую грудь Шефа, перебросив его через нотный пюпитр и гитару. Кувыркнувшись в воздухе, он прижал одну руку к боку, другую к сердцу, как будто в поклоне по окончании номера танго. Одна из женщин вскрикнула, но всех охватило оцепенение, и никто больше не издал ни звука, только Шеф, хрипя, судорожно ловил ртом воздух, потом перевернулся на бок.

Все смотрели на комиссара, который с болью засунул пистолет за пояс и двинулся к двери. Ему опять стало нехорошо, закружилась голова, и пришлось опереться о стену. Наконец он спокойно обратился к Норберто:

– Прости, amigo, за весь этот разгром. – Он сунул руку во внутренний карман пиджака и, вынув пачку в десять тысяч долларов, бросил ее Норберто. Докинуть ее до хозяина бара у него не хватило сил, и пачка шлепнулась на пол. – Поставь всем шампанского, остальные используй на взятки полицейским, когда они будут приходить. – Слабое, болезненное движение плечом, призрачное подобие его редкой улыбки. – И чтобы вы некоторое время не вспоминали, как меня зовут, когда это случится.

Выходя за дверь, он услышал, как кто-то зааплодировал и голос Освальдо, который трудно с кем-либо спутать:

– Браво! Браво! Вот это танго!

Уже в переулке он оглянулся и увидел выбегающего из бара Освальдо, спешившего в ночь со свежими новостями. В баре не останется ни души задолго до приезда полиции. Он теперь легенда, история, которая сильнее человека. Может быть, придет день и об этом сочинят танго. Танго о старом полицейском, который отомстил за целую жизнь в коррупции, который под конец стал хорошим и очистил себя кровью.

Итак, теперь он только песня. Ничего не осталось для этой жизни, только пойти домой, пока не появилась полиция, и тихо умереть. Они получат их самоубийство. Его захлестывала волна горячечного бреда. Намокшие обшлага брюк хлопали по каблукам. Сев в машину, он застонал, его снова вырвало, и после этого он начал долгий путь назад к Вилья-Лусурьяга. Он достал Шефа и других, но где Пабло Мойа и Пелегрини? Где Уильям Ренсалер? Они были повсюду вокруг, в каждом доме и на мостовой, которая блестела в свете фар его автомобиля. Где ты, Уильям Ренсалер? Где ты?

Боль нарастала и вытесняла другие мысли. В Линьерс пришлось остановиться у обочины и несколько минут подремать, сознание смазывалось, силы убывали. С трудом, превозмогая провалы в сознании, он набрал номер Качо и, прижимая телефон к уху, еще раз остановился:

– Качо!

Качо начал ругаться, и комиссар остановил его:

– Хватит, хватит! Нет времени. Я звоню по чистой линии. Хотел сказать тебе, что я отомстил за Уотербери и Беренски.

– Что? – сменил тон Качо.

– Убрать Беренски велел Бианко. Он сделал это для Пелегрини. Чтобы ты знал – он пел в танго-баре и я всадил в него пулю в самой середине «Табако».