Стюарт Коэн – Семнадцать каменных ангелов (страница 48)

– Он на это не пойдет! Не тот человек. Он будет тихо сидеть и ждать, пока Пелегрини вытащит его на все четыре стороны.

– А Ренсалер?

Шеф удивленно вскинулся, кажется, он не разыгрывает недоумения:

– Какой еще Ренсалер?

– Это начальник безопасности всей организации Пелегрини. Уотербери упоминал его перед смертью. Что-то вроде «вас послал Ренсалер» и что мы должны сказать Ренсалеру, что ему нечего опасаться.

Похоже, теперь Бианко действительно ничего не понимал:

– Я ничего об этом не знаю.

Фортунато подумал о том, как неумолимо расползается список людей, от молчания которых он зависел.

– Мне лучше пойти и поговорить с ним один на один.

Бианко ухмыльнулся уголками рта:

– Это совсем другое дело. Следствие ведется теперь по делу об organización ilícita,[91] а не об убийстве, а это значит, что оно относится к юрисдикции федералов. Они перевели его в федеральную тюрьму. Это не значит, конечно, что мы не можем говорить с ним, но, сам понимаешь, возникает ряд неудобств. Больше того, он настаивает, что не будет разговаривать без адвоката.

Фортунато медленно кивнул:

– Кто платит адвокату?

Шеф покачал головой:

– Тут-то мы и приехали, Мигель. Его адвокат из фирмы Эрнесто Кампоры, брата Германа Кампоры, начальника разведки. Он взял это дело бесплатно. Из того, что ты рассказывал мне, можно заключить, что твой инспектор Диас принадлежит к той группе.

Фортунато поморщился. Федералы. Кампора. Дело выскальзывало у него из-под контроля. Подошла официантка и поставила на стол два пива и блюдечко с зелеными оливками, они замолчали. Бианко показал на бокалы:

– Пей! Расслабься немного.

Он выбрал себе оливку и начал ее жевать, Фортунато кончиками пальцев сжимал прохладную поверхность своего бокала, но к губам не подносил.

– Это политика, hombre, – продолжил разговор Бианко, выковыривая оливковую косточку. – Овехо, министр экономики, хочет баллотироваться в президенты, а президент не собирается отказываться от своей работы. Чем больше грязи они выльют на Пелегрини, тем больше дерьма попадет на президента, даже если дело так и не дойдет до суда. Это замкнутый круг. Овехо представляет интересы Международного валютного фонда, а иностранный капитал – против местных интересов. Можешь быть уверенным, он ничего не потеряет, он получит свое у другой стороны. Вот так-то, и, к сожалению, мы оказались между двух огней.

Фортунато почувствовал, как в груди закипает гнев:

– Я не был ни между кем. Это ты поставил меня в такое положение…

Бианко резко оборвал его:

– Не начинай хныкать! Ты многим обязан конторе. Хочешь сказать, что не можешь в кои-то веки ответить добром на добро? – Шеф снизил тон, но говорил все с тем же каменным лицом. – Какие-то операции проходят хорошо, какие-то неудачно. С этим приходится мириться. Полицейский должен быть твердым! Решительным!

– Я хочу правды об этом, Леон. Всей. Ты должен мне сказать.

Шеф сложил губы и посмотрел на кучку оливковых косточек перед ним. Вздохнув, он выпрямился на стуле.

– Пелегрини хотел разделаться с Уотербери. Почему, не совсем ясно. Что-то связанное с его женой, как предполагает твой Диас. Пелегрини организовал это через Сантамарину – ты видел его здесь несколько недель назад. Остальное тебе известно.

– Человек же не был ни в чем виноват!

Ссылка Фортунато на преступление, по-видимому, озадачила Бианко.

– Какое это имеет значение? Этот сукин сын замышлял что-то, иначе остался бы в живых. Он волочился за женой Пелегрини.

– Ты же говорил мне, будто он шантажировал его!

Под пристальным взглядом Фортунато Шеф заерзал:

– То ли, другое ли. Какая разница?

Фортунато прочитал на лице своего ментора то же презрение, какое видел двадцать пять лет назад, когда они совершали налет на семью профсоюзного лидера. Он проговорил:

– Для меня есть разница.

– Тогда какого черта у тебя все пошло кувырком?! – Бианко сморщил нос – Что с тобой? А? Что происходит? Сейчас не время распускать нюни! – Подражая манере Фортунато: – Бедный писатель! Гулял с женой богача, и его убили! Ты в своем уме? Люди умирают каждый день. Ты, я, все мы умрем! Ты захлебнулся в стакане воды, Мигель! – Шеф остановился на полуслове и секунду смотрел на Фортунато, словно оценивая его. – Прости, Мигель. Я схожу с ума и… столько навалилось неприятностей. – Он огорченно поднял плечи, потом на мгновение отвел взгляд в сторону. – Не беспокойся. Я тебя прикрою, как всегда. Все отрегулируем. Через две недели никто и не вспомнит, кто такой был Роберт Уотербери.

Фортунато не ответил, он понимал, что есть вещи, которые никогда нельзя отрегулировать. Уотербери мертв, его жена – вдова, а дочь – сирота. И он, Фортунато, выпустил последнюю пулю.

Бианко громко поприветствовал офицера на другом конце зала, тот подошел к ним и тут же с жаром завел разговор об убийстве Беренски. Фортунато молча поздоровался с ним, когда его представил Шеф, безразлично пожал ему руку и перевел взгляд на плакат отборочного матча в Аргентине 1978 года, самого страшного года диктатуры, когда в Буэнос-Айресе проводили матч мирового футбольного чемпионата и выиграли, – тогда все улицы танцевали, а на берега Ла-Платы выносило тела убитых. Они снова вдвоем, Шеф с наигранной уверенностью пытается приободрить его:

– Да расслабься ты, Мигель. Все обойдется.

Глава двадцатая

Вернувшись в номер после встречи с Фабианом, Афина оставила сообщение на автоответчике Беренски, потом бросилась на кровать, чтобы продумать, как объяснить начальству в Вашингтоне необходимость задержаться в Буэнос-Айресе еще на неделю. Она включила телевизор без звука, и, пока набирала телефон посольства, на экране замелькали кадры информационной программы – фотографии Беренски и клипы его интервью на фоне странного, почерневшего манекена у ног полудюжины детективов. У нее перехватило горло, она включила звук и, когда осмыслила самое страшное, от ужаса и горя разрыдалась. По Беренски следовало плакать – он высмеивал всякую ложь, но никогда не забывал, кого она по-настоящему ранит. На свой комический лад он тысячу раз вступал в бой с увешанными медалями аргентинскими генералами и грозными командос.

Ей хотелось поговорить с кем-нибудь: с Кармен де лос Сантос, семьей Беренски, – но какое она имеет к ним отношение, она всего лишь турист в стране чужой беды. Она переключала каналы, пока не набрела на еще одну версию убийства, и смотрела, как выступает федеральный комиссар, говоря о lа investigaсión.[92] С час она лежала на спине, раздумывая о странном ланче с Фабианом и его рассказе об Уотербери. К ее удивлению, зазвонил телефон. Уилберт Смолл из посольства:

– Как наша звезда расследования?

– Что вы имеете в виду?

– Я слышал, взяли убийцу Роберта Уотербери.

Она взвесила это сомнительное утверждение, потом подумала, кто бы это мог позвонить в посольство. Только не Мигель Фортунато.

– Новости распространяются быстро.

– Они же прекрасно знают, что мы заинтересованы. Афина, я буквально поражен.

Она пыталась отклонить комплимент, но ничего не помогло.

– Я бы не сказала, Берт, что это уже окончательно.

– Не окончательно? Я слышал, получено подписанное признание.

– Вы хотите сказать, два подписанных признания. Вот об этом нам нужно было бы переговорить. Я должна продлить пребывание здесь.

– Вот именно по этому поводу, Афина, я и звоню. Но у меня есть и другие новости. С вами завтра в девять утра хочет встретиться ФБР.

Это сообщение удивило ее. Уже две недели, с момента прилета в Буэнос-Айрес, она пыталась встретиться с ФБР, но его сотрудникам все время было некогда.

– С какой стати?

– О, я бы предпочел, чтобы они сами все объяснили, но знаю, что они осведомлены о вашей работе и, наверное, хотят услышать ваш отчет, перед тем как принять на себя расследование.

Она почувствовала прилив удовлетворения и радости. ФБР! Раз ФБР берется за расследование, они потянут за такое количество ниточек, что у Фабиана лопнет голова.

– Чудесно!

– Слушайте, вы приезжаете, со всеми расправляетесь, и все об этом знают. Знаете что, я буду у вас в половине девятого, и мы вместе пройдемся до посольства. Я тогда успею рассказать вам о том, какую новую работу вам предлагают.

– Новую работу?

– Может быть, вы займетесь новыми расследованиями. До завтра! – жеманно попрощался Смолл и повесил трубку.

– Вот это да, – прошептала Афина, потом открыла одну из маленьких бутылочек виски на полке в номере и налила его в стакан.

Облокотившись на небольшой столик у окна, она глянула на крыши и балконы вокруг. Утопающий в тумане шафрановый пейзаж города выглядел загадочно и лирично. Она не знала точно, что думать, но то, о чем она мечтала, кажется, сбывалось само собой. Мысли о Рикардо Беренски смешивались с алкоголем, окрашивая все золотистой печалью. По крайней мере, подумала она, открывая еще одну бутылочку, он бы одобрил результаты.

Предложение, которое Уилберт Смолл сделал ей в кафе на нижнем этаже «Шератона», было таким замечательным, что в него не хотелось верить. Смолл сказал ей, что в латиноамериканских тюрьмах томилось около двухсот американских граждан, осужденных за все, что угодно, от торговли наркотиками до дорожно-транспортных происшествий. Она войдет в группу, которая проведет расследование каждого из дел и представит рекомендации относительно репатриации заключенных.