Стюарт Коэн – Семнадцать каменных ангелов (страница 18)

– «АмиБанк». А это интересно! И полиция не разыскивала их?

– Нет.

– Так, значит… – он задрал лицо вверх и понюхал воздух, медленно вращая перед носом пальцем, – запахло дерьмом! Оставь мне номер, перед тем как мы уйдем. У меня есть друг, который иногда отслеживает для меня некоторые мелочи. – Его следующие слова подействовали на нее как удар электрического тока. – Знаешь, я один раз встречался с Уотербери.

– Вы встречались с ним?

– В Синем баре в Сан-Тельмо. Сан-Тельмо – это район, такой, артистический что ли, там экспериментальные театры, где смешивают Ницше, Марселя Дюшана и задом наперед играют полное собрание сочинений Эрика Сати. Что-то вроде полусвета, и многие после представлений перебираются в Синий бар. Вечером в четверг там играют танго и подают виски за полцены. Вот там я и встретил его. Он был с одной француженкой, танцовщицей танго. Исключительно неприятная женщина. Знаете, из тех, которые ничего не знают, но так во всем уверены, что никому не дают открыть рта. Но очень красивая. И, скажу я вам, она умела танцевать. Уотербери танцевал как сундук, но она нашла кого-то, кто умел танцевать танго, и тогда вся преобразилась. Она принадлежала к тому типу женщин, которые ошиваются по барам, – полуактриса, полу… Не знаю… Мы звали ее La Francesa,[51] но, думаю, ее имя было… Поле́.

Афина почувствовала неловкость, представив себе Уотербери разгуливающим с молодой француженкой, тогда как дома его ждала семья.

– Я знал ее, потому что моя подруга, актриса или, лучше сказать… – он делано всплеснул руками, – исполнительница, была с ней знакома, и La Francesa пригласила нас за свой столик. Там была еще одна женщина, чуть постарше, но очень респектабельная. Думаю, с хорошими деньгами, потому что мы пили шампанское и она все время заказывала еще. Лучшее, а? «Дом Периньон», «Вдова Клико». Аргентинское было для нее оскорблением. Они с француженкой заспорили, какое шампанское лучше, и это закончилось отвратительно. Француженка пыталась доказать, что ей знать лучше, потому что она урожденная парижанка, но женщине постарше в конце концов это надоело, и она сказала: «Ну что там твой Париж продавщиц и официанток! Что ты понимаешь в шампанском?» – Рикардо понизил голос и наклонился вперед. – А потом она сказала: «Если уж тебе так хорошо в Париже, что же ты приехала в Буэнос-Айрес торговать своим передком?» – Он поднял брови. – Что тут началось! La Francesa завизжала своим французским голоском, обозвав ту сморщенной старой свиньей, и пулей выскочила из бара, а Уотербери застрял там с этой богачкой, вцепившись в бокал шампанского, как в спасательный круг посреди океана. Они с этой женщиной ушли буквально через минуту.

– Вы разговаривали с Робертом Уотербери?

– Очень мало. Честно говоря, мне показалось, что он был каким-то растерянным. Сказал мне, что он писатель, но несколько лет ничего не печатает, что приехал в Буэнос-Айрес собирать материалы для новой книги. И когда он это сказал, они с этой богатой женщиной переглянулись, хотя, конечно, кто его знает, утверждать не могу. Весь этот эпизод продолжался минут тридцать.

– Как звали эту женщину?

– Не знаю. Вылетело из головы. Тамара, Тереза… Как-то, начиная с «Т».

Афина почувствовала, как ее охватывает возбуждение:

– Тереза?

– Думаю, да.

– Помните, я вам рассказывала о бумажке с телефонным номером, которую нашли в кармане Уотербери? Так вот на ней было написано имя Тереза! Хирург нашел записку перед вскрытием!

– Вы звонили по этому номеру?

– Нет еще.

Теперь Беренски рассматривал ее внимательно, но думал о чем-то еще.

– Не звоните. Дайте мне сначала выяснить, что это за номер. Потом мы сможем пойти дальше во всеоружии.

– А как насчет француженки? Поле́. Нельзя ли с ней поговорить? Мы можем пойти вечером в Синий бар, если вы не заняты.

Он сделал жест рукой:

– Tranquilo, amor.[52] Не нужно придавать номеру такое значение. Если я выйду отсюда и какой-нибудь наркоман всадит в меня пулю, поможет ваш номер в моем кармане подсказать, кто меня убил? – Его губы скривились в улыбку. – Bueno,[53] если бы это произошло, они бы устроили самый грандиозный пир за всю историю полиции Буэнос-Айреса, но если посмотреть на это теоретически… – Он пожал плечами. – Посмотрим. Что до француженки, я не знаю. Ее в последнее время что-то не видно. Может быть, уехала к себе на родину.

Он снова взялся за стакан, и Афина тоже пригубила свой. Она перебирала в уме события этого дня с Мигелем и его обещание приложить все усилия.

– Рикардо, вы не знаете комиссара Фортунато? Из Сан-Хусто? – Она передала ему визитку Фортунато.

Беренски нахмурился.

– Из следственной части, а? – задумчиво проговорил он, постукивая стаканом по столу. – Да. Он постарше возрастом, очень выдержанный, очень обтекаемый. Я как-то раз встречался с ним. Один из его людей обнаружил несколько машин с фальшивыми документами, и потом они вышли на комиссара в Кильмесе. Большего о нем я не знаю.

– Он мой главный контакт в полиции. По мне, – она вспомнила его меланхолическую улыбку, – он кажется очень порядочным. Думаете, я могу надеяться, что он доведет расследование до конца?

– Надеяться на него? – Рикардо качнул головой влево, потом вправо. – Вы можете полагаться на него до тех пор, пока на него полагаться будет нельзя. Он же полиция. – Он задумался, хотел что-то предложить, но мотнул головой. – Нет, – пробормотал он, – с ним я вас связать не могу.

– С кем?

Он глубоко вздохнул:

– Я знаю одного, он своего рода эксперт по полиции в Сан-Хусто. Он знает о вашем Фортунато все на свете. Но должен сказать прямо, он преступник и знается с полицией по тюремной линии.

– Вы знакомы с ним по своим расследованиям?

– Нет. – Рикардо нервно почесал нос. – Я знаю его по Ejercito Revolucionario del Pueblo[54] по семидесятым. – В первый раз Рикардо говорил серьезно. – Это была наша последняя революционная мечта. Потом я очнулся и на восемь лет ушел в эмиграцию. Занимался я в основном информационной работой, издавал «Красную звезду». Но этот muchacho, нет. Это был настоящий боец. Очень смелый. Очень опасный, – повторил он с благоговением к прошлому. – Он уничтожил кучу фашистов. Когда ERP похитила и предала революционному суду генерала Лопеса, казнил его Качо. Не смотрите на меня так. Лопес был hijo de puta. Убийца. Палач. Вор. Он заслуживал смерти. Но убить беззащитного глазом не моргнув… – Он тряхнул головой, тяжело вздохнул. – Muy pesado. Очень трудно. – Беренски вздрогнул, и в голосе у него послышалась горестная нотка, как будто он стыдился своих воспоминаний. – Но это не прошло для него, да и для всех даром. Убили его младшего брата, подростка, не имевшего никакого отношения к политике. Убили его жену. Самого Качо схватили, пытали… И между нами, кто вышел живым из этой войны, пробежала кошка, потому что теперь он работает с теми самыми людьми, против которых мы воевали. – Он покачал головой. – Не знаю. Из этой войны некоторые вышли как ни в чем не бывало, а некоторые не выдержали и сломались. Качо сломался.

– Но вы познакомите меня с ним?

Журналист кивнул:

– Bueno. Между нами, Качо и мной, все очень сложно. Иногда он дает мне информацию. Но в то же время ведет себя очень неприязненно. Озлобленно. Думаю, нам обоим бывает неприятно встречаться. – Он покачал головой, уставившись в стол перед собой. – Человека согнули.

Глава десятая

Проходя через пропахший застоявшимся дымом зал «Ла Глории», где он должен был встретиться с Шефом Бианко, Фортунато изо всех сил старался излучать оптимизм. Бианко только что посетил парикмахерскую, и светлые волосы на его голове были аккуратно подбриты. Нагнувшись поцеловаться с Шефом, Фортунато почувствовал запах сиреневой воды, которой парикмахер явно не пожалел. С облегчением Фортунато отметил про себя, что Бианко не взял с собой тех обезьян.

– Tanguero!

– Присаживайся, Мигель. Присаживайся!

На столе уже имелся маленький поднос, заваленный орешками и оливками, рядом с подносом стоял литр пива, и Фортунато обратил внимание на вдавленные в пепельницу два сигаретных окурка. По радио напевал свою версию «Морской волны» Хулио Coca, и Шеф, когда они уселись, несколько секунд вслушивался в мелодию, словно ожидая услышать что-то давно забытое и милое сердцу. Наконец он недовольно сморщился.

– Никогда не любил Хулио Coca, – произнес Шеф. – Слишком уж он слащавый.

Фортунато сморщил нос.

– Он для женщин, – проговорил он, потом подумал: «Лучше сказать, он был для женщин».

Красивый голос, заполнявший погруженное в полутьму пространство бара, записали тридцать пять лет тому назад. Марсела была жаркой поклонницей Хулио Coca. Он любил прикидываться, будто ревнует ее к Coca с его элегантным костюмом и лихой прической, каким певца изображали на обложках его альбомов. «Хулио! Хулио! – любила она поддразнивать Фортунато. – Все. Ухожу от тебя к Хулио».

Шеф продолжал:

– Взять кого-нибудь еще, скажем El Polaco,[55] он будет петь ту же самую песню, и вы почувствуете аромат виски, вообще целый букет разных ощущений. Это… – он повел рукой вокруг, показывая на висевшее в одряхлевшем помещении бара облако табачного дыма, – это же наша колыбель.

Фортунато ничего не сказал, он продолжал думать о Марселе.

– Ладно, – переключился на другую тему Шеф, – как там дела с этой гринго?