Стивен Тайлер – Аэросмит. Шум в моей башке вас беспокоит? (страница 41)

И что из этого выходит? Я знаю, что у меня были одержимости… но я не одержим. Но я не одержим. Но я не одержим. Но я не одержим… не уверен, что я обсессивно-компульсивен, но я точно обсессивно-импульсивен. Когда я хотел подкатить к Джоан Джетт во время гастролей с ней, то разделся догола, надел халат, тащил стул от лифта до самого конца коридора и поставил перед ее дверью. Затем снял халат, сел, раскинув ноги, позвонил в дверь и ждал ее. Когда она открыла дверь, ее челюсть свалилась на пол, и я сказал: «Я ненавижу себя за то, что люблю тебя». Она одарила меня взглядом, о котором я мечтал, и ответила этим своим бархатистым рычанием Мэй Уэст: «Я не люблю больше двадцати пяти сантиметров, дорогуша», и захлопнула дверь.

Но если говорить о всех моих всепоглощающих одержимостях, Сиринда стояла на первом месте. «Почему?» – спросите вы. Потому что она была хорошей плохой католичкой. И она играла грязно. Господи боже, думал я, как сильно я этого хочу, но она не позволяла. «Не трогай меня там, Бог видит». Ладно. «Нельзя меня там целовать, я все еще замужем. Бог видит». Ладно. «Можно мне окунуть палец в твою святую воду?» Шлеп! Видимо, нет. Народ, можете не верить, но Бог-то знает, что мы действительно не занимались любовью до тех пор, пока она официально не развелась с Дэвидом. Ожидание оправдалось сполна… и было Божественным. Потому что именно в эту ночь была зачата Миа.

Мы все еще писали Draw the Line, когда в августе 1977-го поехали на гастроли в Германию. Там был «Мадфест», который организовывали Mama Concerts. На фестиваль Jazz Bilzen в Бельгии промоутер явился в караване на лошадях, как кучер в «Дракуле», и шоу сразу же началось. За кулисами подавали жареного поросенка. И если ты хотел плеснуть в кофе сливок, то к твоему столу привязывали козу и говорили: «Дои давай, охотник». Восемьдесят тысяч людей по колено в грязи! Нам пришлось просить пожарную охрану выталкивать наш автобус из болота. Но это еще цветочки – после того как нам пообещали весь мир, нашей команде достались всего лишь кружка пива и холодные колбаски. Один из наших парней забрался в трейлер промоутера и нагадил ему на стол. Оставил ему кое-что на память. Это придало новый смысл названию фестиваля… Святые уГАДники.

И если то были цветочки, то это колбаски – у меня кончилась дурь, и Джо очень кстати сообщил, что у него тоже ничего не осталось. Такое я не раз слышал в нашей группе, и да, все в мире получить нельзя, но вы только подумайте… брат, я толкаю всю твою группу, а ты, блядь, не можешь толкнуть мне немного дури???

Фестиваль «Лорелея» был одним из худших концертов за всю мою жизнь и почти положил конец туру. Там мы впервые познакомились с немецкой аудиторией, которая в данном случае состояла наполовину из американских военных. Мы начали играть в два часа ночи. Это было на берегах Рейна – и погода была по-европейски холодной, темной и сырой. Слово Lorelei происходит от немецкого «речная муза», чье пение заманивало мужчин в смертельные сети – и слово «смертельно» отлично описывает мой голос после двухчасового пения под ледяным дождем. Я тогда начал отхаркивать кровь и чуть не потерял сознание на сцене. О, как бы мне хотелось, чтобы кто-то из команды заменил мне струны, а какая-нибудь фройляйн растирала мне шею. Я потерял голос, и нам пришлось отменить концерт в Швеции и вернуться в Лондон. Все полетело к чертям… без самолета.

Иногда на долгой и извилистой дороге, которая, казалось, длилась целую вечность, мы оказывались в какой-то глуши, в своих комнатах и не в своем уме от бесконечных дней и бессонных ночей, в окружении девушек с дырками в зубах, и мы скучали по всему американскому. И как рок-звезды, какими мы начинали себя считать, мы сами призывали к себе Штаты. Где бы мы ни были, мы посылали самолет из Чехословакии за типичными нью-йоркскими молочными коктейлями, но нас не понимали и привозили совсем не молочные коктейли. Это нечто было похоже на обезьяньи яйца, смоченные в тапиоке, из пока еще не известной страны.

На той стадии нашей карьеры мы заселялись в отели под псевдонимами. Если ты использовал настоящее имя, то еду в номер тебе будут приносить фанаты или в окно залезет какая-нибудь девка размером больше, чем вся твоя семья. Имя Aerosmith не приносило ничего, кроме головной боли и пенициллина. Но что еще можно дать группе, у которой есть все?

Поэтому мы регистрировались под названиями «Шекспировские музыканты», «Рвота», «Метатели» или, мое любимое, «Шесть ног и четыре яйца» (это я украл у Peter, Paul and Mary). Мы приезжали в Holiday Inn, и нам говорили: «Добро пожаловать, “Шекспировские музыканты”!» И мы отвечали что-то вроде: «Благодарю, сир», а потом: «Не соизволите ли вы показать нам наши покои?» (попробуйте сказать это с крэком во рту). Это было вполне очевидно, но, знаете ли, в четыре часа утра все может прокатить.

В дороге я терял не только рассудок – как, например, в Европе я однажды оставил гибралтарский камешек, который спрятал в отеле за занавеской. Я хранил его там на случай, если нас начнут шмонать, ведь тогда никто не сможет на меня ничего повесить. В отеле куча людей. Его мог оставить кто-то с прошлой ночи. Не надо валить все на американца. Во всем виноват какой-то бродячий гибралтарец.

Группа всегда останавливалась в своем любимом коттедже в отеле «Беверли-Хиллз», когда мы были в Лос-Анджелесе. Моим любимым был 12-й коттедж, потому что я знал, что там Мэрилин Монро занималась сладкой любовью с такими, как Артур Миллер, Джо Ди Маджио, президент Кеннеди и, возможно, его младший брат. Я слышал это от одного офицера, который увез доктора в ту печально известную ночь ее кончины. Этот отель был приманкой для голливудских шишек, даже самых никчемных. Конечно, некоторые спокойно спали в неизвестных местах… но не я. В любой вечер «Поло Лаундж» может стать местом заключения сделки с кино, с наркотой или с полицейскими. 12-й коттедж был пристроен к другому номеру, который мы с Джо бронировали как люкс. Узнать, в каком коттедже мы остановились, можно было только по каравану из подносов с шампанским, пятидесятилетним бренди и такой горой икры белуги и севрюги, что смутился бы даже Великий Гэтсби.

В этом месте всегда можно было рассчитывать на странные и экзотические зрелища: например, Майкл Джексон, обедающий со своим шимпанзе Бабблз, или Дэвид Геффен с Шер, прыгающие по мощеной дорожке, как Дороти и Страшила. И вот я, знаменитый рок-н-ролльный певец из Aerosmith, теряю дар речи перед Люсиль Болл, Джони Митчелл и Лорен Бэколл… в одну и ту же ночь, на одной и той же тропинке по дороге в 12-й коттедж.

Мы были самой декадентской, развратной, сексуальной и грязной группой в стране, и все же время от времени я задавался вопросом: «Куда подевались все красивые женщины?» Двадцать лет спустя после того, как я услышал истории парней из нашей команды, до меня наконец дошло, что эти умники «защищали» нас от горячих цыпочек, обвиняя в этом жен всего лишь двух парней. «Мы же не могли позволить им ее увидеть, Стивен. Но зато вот тебе девушка». К сожалению, она походила на Эрнеста Боргнайна. М-да, спасибо, пацаны. С такими друзьями и герпес не нужен. Это возвращает нас к первому синглу из Rocks, Last Child, который я написал вместе с Брэдом Уитфордом.

О, как бы мне хотелось, чтобы кто-то из команды заменил мне струны, а какая-нибудь фройляйн растирала мне шею.

Yes, sir, no, sir Don’t come close to my Home sweet home Can’t catch no dose Of my hot tail poon tang sweetheart Sweat hog ready to make a silk purse From a J. Paul Getty and his ear With her face in the beer Да, сэр, нет, сэр Не приближайся к моему Дому милому дому Я не могу заразиться Хоть мой хвост и в твоей киске, милая Сейчас мокрым буду не только я Уродина может стать шелковой сумочкой От Жана Пола Гетти и его уха С лицом в пиве

Это правда, мы действительно старались оставаться чистыми, но самое главное – мы возвращались домой с похотью во взгляде. В группе было правило: не заниматься сексом за десять дней до окончания гастролей. Суть была в том, чтобы вернуться в дом (в милый дом) во всеоружии. Похоть во взгляде можно скрыть, а вот изнурение от бесконечных ночей – не особо.

21 июля 1977 года. Форт-Уэйн, Индиана. Два вечера в «Колизее» с AC/DC. В первый вечер я вышел из своей гримерки в длинный коридор с поручнями, вдоль которых стояли инвалидные кресла. На второй вечер, когда я шел по тому же коридору на второе чумовое выступление, вместо фанатов в инвалидных колясках была сотня фанатов, прикованных к поручням наручниками. Кто-то плакал, кто-то кричал. Я не мог поверить своим глазам. Как будто концерт Aerosmith проходил в полицейском государстве. Я позвал Келли. Он сказал, что их всех арестовали за курение марихуаны за час до выступления Aerosmith. Поэтому сразу же после первой песни я подошел к микрофону и сказал:

– Я только что видел сотню ваших братьев и сестер в наручниках за кулисами, и копы скоро потащат их в тюрьму за курение марихуаны.

Я начал называть полицейских «отморозками!» и «гестапо!». Это же пиздец! А копы мне ответили:

– Если будешь умничать, мы и тебя засадим в тюрягу за подстрекательство!

– Но, братан, – говорю я, – это же моя работа!