Стивен Сейлор – Когда Венера смеется (страница 9)

— Так ты полагаешь, что среди вас находились агенты царя Птолемея?

— С самого начала путешествия! О да, я нисколько не сомневаюсь, хоть мне и стыдно об этом говорить. Как иначе его люди могли узнать, на какие дома нападать в Неаполе? Или откуда им могло быть известно, когда спутники Онклепиона отправятся на рынок в Путеолах, чтобы натравить на них мальчишек? Кто еще мог незаметно подсыпать отраву в питье волам в Капуе? Все эти двадцать лет царь Птолемей правил Египтом при помощи подкупа, предательства и террора. Его агенты знали, как можно использовать слабых и заставить замолчать сильных.

На следующее утро после того, как дом Паллы сгорел, и пока рабы Паллы охраняли нас от нападения, которое, я боялся, все еще могло последовать, я собрал в лесу у ручья остатки нашей делегации. Я ожидал, что еще кто-нибудь решит вернуться домой, но был поражен, увидев, как мало человек согласились продолжать путь в Рим. Всего пятнадцать! Даже Онклепион присоединился к тем, кто решил возвращаться. Я говорил им, что они застрянут на зиму в Путеолах или в Неаполе, где не смогут нанять корабль, который отвез бы их домой, потому что навигационный сезон уже закончился. Но их было не переубедить. Раз царь Птолемей увидит, что они повернули прочь от Рима и больше не собираются обращаться с просьбами в сенат, он прекратит преследование — так они рассуждали, и я не мог отговорить их никакими доводами. Онклепион даже стал насмехаться надо мной в споре по этому вопросу. Я был оскорблен тем, какой грубой софистикой он прикрывал собственную трусость. Еще более оскорбителен оказался факт, что пять человек из тех, кто первоначально решил остаться со мной, объявили, что Онклепион убедил их своим красноречием, и присоединились к дезертирам!

Haс осталось всего десять из сотни, вышедшей из Александрии, чтобы предстать перед сенатом, вооруженных праведным негодованием и уверенностью в том, что боги будут способствовать правому делу. Сопровождаемые лишь нашими рабами, мы продолжили наш скорбный путь в Рим. Нас ожидала не торжественная встреча! Вместо этого мы проскользнули в ворота, словно воры, надеясь избежать постороннего внимания. Мы рассыпались по городу, остановившись у друзей и знакомых; многие отказывали нам в приюте, узнав, какие неприятности мы навлекли на своих хозяев в Неаполе и Путеолах, а также о том ущербе, который претерпело имущество Паллы! Тем временем мы обратились с петицией к сенату, испрашивая приема, — но сенат ответил нам молчанием.

Дион повернулся лицом к жаровне и стал глядеть в пламя.

— Какая зима! В Александрии не бывает таких холодных зим. Как вы, римляне, их переносите? Я заворачиваюсь в одеяла по ночам, но все равно не перестаю дрожать от холода. Какой ужас! А эти убийства…

Он начал дрожать и не мог остановиться.

— Позвать рабыню, чтобы она принесла тебе одеяло? — спросил я.

— Нет-нет, это не от холода. — Он обнял себя руками, ему наконец удалось глубоко вздохнуть и успокоиться. — В течение всех этих ужасных дней в Неаполе, в Путеолах и на дороге я утешал себя только одной мыслью: «Вот доберемся до Рима, — говорил я себе, — вот только доберемся до Рима…» Но сами видите, в рассуждении моем был изъян, потому что я никогда не доводил его до конца. Вот мы доберемся до Рима — и что? Говорил ли я себе: «Когда мы доберемся до Рима, нас останется всего десять человек?» Думал ли я, что сенат отнесется к нам с пренебрежением и откажется даже выслушать меня? Или что измена и предательство на этом не закончатся и я вынужден буду потерять веру даже в тех, кому по выезде из Александрии доверял больше всего? Что нас будут убивать одного за другим, пока не останется лишь крохотная горстка — самим фактом своего выживания свидетельствующие о том, что они и есть предатели, инструменты в руках царя Птолемея? Понимаешь ты теперь, что произошло со мной, Гордиан?

Дион протянул руки умоляющим жестом, и на лице его отразилась вся мера отчаяния, перенесенного им за последние дни.

— Я покидал Александрию полный беспокойства, но полный также и надежды. А теперь…

— Убийства, ты сказал. Здесь, в Риме?

— Да. По меньшей мере три с тех пор, как мы прибыли. Мы все остановились в разных домах, у людей, которым, я знал, можно было доверять. Понимаешь, я боялся еще одного крупного нападения, пока не понял, что Рим это Рим, а не Неаполь или Путеолы. Даже царь Птолемей не осмелится организовать крупное нападение или затеять мятеж на глазах у сената. Правители Рима еще терпят подобные вопиющие преступления где-нибудь вдалеке, но не у себя под носом. Ни один чужеземный царь не решится подстрекать толпу, устраивать поджог или призывать к открытой резне в самом Риме.

— Ты прав. Сенаторы берегут эти привилегии для себя.

— Поэтому царь Птолемей переменил тактику. Вместо того чтобы нападать на нас, когда мы все вместе, он решил попытаться уничтожить нас по одному.

— Каким образом?

— Не поднимая шума. Яд. Веревка. Удар кинжалом.

— С ведома ваших хозяев?

Дион помедлил.

— Может быть. Может быть, и нет. Рабов можно подкупить или заставить сделать что-то при помощи шантажа. Но подкупать и шантажировать можно и хозяев, особенно когда для этого привлекаются люди, которые дружат с царем Птолемеем.

— Люди вроде Помпея?

Дион кивнул:

— И я подозреваю, что среди знатных римлян — может быть, даже среди сенаторов — есть такие, кто не откажется от одного-двух убийств, лишь бы приобрести благосклонность Помпея или отплатить ему за деньги, взятые у него в долг.

— Осторожнее, Дион. До сих пор ты говорил, что за всеми этими убийствами стоит ваш царь. Теперь ты намекаешь на человека, который считается в Риме самым популярным полководцем и в будущем, возможно, станет диктатором.

— Уверяю тебя, что за всеми этими убийствами стоят определенные люди. Царя Птолемея сейчас даже нет в городе. Он удалился в Эфес на зиму, оставив все в руках у Помпея. А почему бы и нет? Помпей не менее Птолемея заинтересован в том, чтобы Египтом правил прежний царь, поэтому он продолжает нападать на членов делегации. С тех пор, как мы прибыли в Рим, его агенты вынюхивают нас одного за другим.

Я покачал головой.

— Ты признал, что у тебя нет прямых доказательств виновности царя Птолемея, Дион. Есть ли у тебя доказательства, которые свидетельствовали бы против Помпея?

Он взглянул на меня и долгое время молчал.

— Несколько ночей назад кто-то пытался отравить меня в доме Луция Лукцея. Тебе нужны доказательства? Мой раб умер в ужасных мучениях, корчась и задыхаясь на полу, после одной-единственной ложки супа, поданного мне в отдельную комнату!

— Да, но…

— А мой хозяин, Луций Лукцей, несмотря на знакомство с философией и презрение, которое он питает к царю Птолемею, дружит с Помпеем.

— Тебе известно, откуда взялся яд?

— В тот день утром к Лукцею заходил некий Публий Асиций. Красивый молодой человек — я случайно увидел его, когда он выходил из дома, и спросил у Лукцея его имя. Этим же вечером мой раб был отравлен. На следующее утро, после того как я сбежал из дома Лукцея, я немного расспросил про его вчерашнего посетителя. Мне сказали, Что Публий Асиций известен как молодой человек непрочных моральных устоев, который имеет пристрастие к поэзии и вину, а также ввязывается в политику, не имея никаких серьезных планов, желая угодить всякому, кто смог бы помочь ему сделать карьеру.

Я вздохнул.

— Ты описал целое поколение молодых римлян, учитель. Многие из них могут оказаться способны на убийства, включая, вполне вероятно, и этого Публия Асиция. Но простая близость к месту преступления еще не…

— Асиций также, говорят, находится в долгу у Помпея, который ссудил ему несколько очень крупных займов.

— И все же…

— Видишь, тебе нечего возразить, Гордиан. Цепь замыкается вокруг Помпея, а от него ведет к царю Птолемею.

— Твой хозяин, Лукцей — ты говорил ему о своих подозрениях?

— Мой раб еще корчился на полу! Я настоял, чтобы Лукцей пришел и сам увидел последствия ужасного замысла. Я потребовал, чтобы он выяснил, каким образом суп оказался отравлен.

— И что он ответил?

— Он притворился, что возмущен, конечно. Сказал, что лично допросит каждого из своих рабов и в случае необходимости пустит в ход пытку. Может, он так и сделал, а может, и нет. Я покинул его дом на следующее утро, желая как можно скорее оказаться подальше оттуда. Я сказал Лукцею, что остановлюсь у Тита Копония, но он пока не сделал никаких попыток связаться со мной.

Тригонион, который все это время молчал, прочистил горло.

— Выбравшись живым из дома этого человека, было бы разумнее не сообщать ему, куда ты направляешься. — Галл сделал кислую мину и вот-вот, казалось, готов был отпустить новую колкость, но на этот раз в его словах был определенный смысл.

— Я что же, должен вести себя как преступник или как беглый раб? — сурово спросил Дион. — Красться от тени к тени, надеясь, что никто меня не увидит, и молиться, чтобы мир забыл о моем существовании? Разве недостаточно мне стыда, что я должен напяливать подобный наряд, чтобы выйти днем на улицу? Я отказываюсь исчезать со сцены. Сделать так — означает отдать царю Птолемею незаслуженную победу. Не понимаешь? Я — единственный, кто остался от целой делегации в сто человек, которая прибыла сюда, чтобы выступить в защиту народа Александрии и его новой царицы. Если я позволю страху сделать меня немым и невидимым, то я с равным успехом мог бы никогда не появляться в Риме. Я буду все равно что мертвый.