Стивен Сейлор – Когда Венера смеется (страница 76)
Катулл посмотрел на меня с несчастным видом.
— Не говори, — сказал я, — дай, я сам угадаю. Ты праздновал победу вместе с ним, поскольку помогал ему писать речь. И Цицерону помогал тоже ты.
— Откуда ты знаешь?
— Догадался по твоему лицу сегодня на суде. Ты не мог не радоваться, слушая, как написанные тобой фразы произносят вслух. Все эти имена — «Клитемнестра-квадрантия» и «палатинская Медея» — пришли от тебя. Так же как и упоминание любовных трофеев Клодии, которые она держит в сокровищнице, спрятанной в статуе Венеры. Ты говорил мне, что о них не знает никто, кроме тебя, да и ты обнаружил их только случайно. Я видел ее лицо, когда Цицерон сказал о них. Ты тоже видел. Это было для нее последней соломинкой, в этот момент она сломалась. Он выставил ее обнаженной на суд зрителей, а ты помогал ему. Ты придумал шутки, которые, ты знал, ранят ее больнее всего. Самые жестокие каламбуры, самые грязные метафоры. Ты поэт любви, Катулл, или поэт ненависти?
— А ты как думаешь? Вот слушай:
— Прекрати цитировать себя! Зачем ты это сделал? — А ты не знаешь?
— Я думал, ты любил Клодию. Я думал, ты ненавидел Целия.
— Именно поэтому я помог ему уничтожить ее.
— Ты смеешься надо мной, Катулл!
— Она должна была быть уничтожена. Это был единственный выход. Теперь я могу вернуться к ней.
— О чем ты говоришь, Катулл?
Он схватил меня за руку.
— Разве ты не видишь? Пока она пылала страстью к этому Целию, я не мог и мечтать вновь заполучить ее. Она готова была вынести от него все, любое оскорбление. Но теперь он зашел слишком далеко. Теперь она больше не может любить его, не может после того, что он сделал с ней сегодня на суде. Целий и его адвокаты превратили ее в посмешище всего Рима! Да, я помогал им. Я отправился к Цел ню на следующее утро после того, как мы встретили его здесь, в таверне. Я сказал, что у меня есть несколько идей, подходящих для его речи. Цицерону очень хотелось заполучить меня в их лагерь. Втроем у нас было достаточно времени, чтобы сочинить речи, и мы добавили к ним шутки, сами удивляясь, как далеко мы заходим. Эта проделка со шкатулкой…
— Только не пересказывай мне ее снова!
— Не скажу, что я горжусь ею. Но это надо было сделать. Ее необходимо было унизить. Она стала слишком самодовольной, слишком гордой, слишком надменной, еще в то время, когда умер Целер и она осталась хозяйкой дома. Теперь она раздавлена, и это единственное, что можно было сделать. Мы взяли все, что составляло ее силу — ее красоту, ее гордыню, ее любовь к удовольствиям, — и обратили против нее. Ее собственные предки были повернуты против нее, именно те, кем она всегда так хвасталась! Теперь она никогда не сможет похвалиться ни одним семейным монументом без того, чтобы у нее за спиной не захихикали. Она не сможет даже вернуться к Клодию, по крайней мере на публике. Ей некуда деться — она вернется ко мне.
Я покачал головой.
— Катулл, ты занимаешься самообманом.
— Ты думаешь? Пойдем со мной прямо сейчас к ней домой. Ты увидишь.
— Нет уж, спасибо. Дом Клодии — последнее место на земле, где мне хотелось бы сейчас оказаться. Нет, это не так. Последнее место — это мой собственный дом. Но это же и единственное место, где я хотел бы сейчас быть.
— Кто здесь противоречит сам себе? — Катулл с трудом поднялся на ноги. — Так ты идешь со мной или нет?
Я покачал головой, которая опять стала кружиться.
— Тогда прощай, Гордиан.
— Прощай, Катулл. И, — он повернулся и посмотрел на меня пьяным взглядом, — удачи тебе.
Он кивнул и заковылял в темноту. Я подождал, пока в голове моей прекратится вращение и попытался определить, в какой стороне находится дом Экона. До Субуры, кажется, неблизко.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
На следующее утро я проснулся поздно. Голова болела так, словно туда запихнули свернутую тогу; я чувствовал на языке шершавый вкус шерсти. Холодная вода, в которую я окунул голову, принесла облегчение. Помог мне также и легкий завтрак. Нетвердым шагом я вышел в сад, расположенный в центре дома Экона, и нашел место, где присесть. Вскоре мимо меня под портиком прошла Менения. Она отметила мое присутствие кивком, но не улыбнулась. Через минуту из дома не спеша вышел Экон и присоединился ко мне.
— Ты пришел вчера ужасно поздно, папа.
— Кто здесь сын и кто отец?
— Можем мы поговорить?
— Думаю, да.
— О Дионе и о том, как он умер. Ты так и не сказал мне вчера, о чем ты думал.
Я вздохнул.
— Ты прав. О яде, который лежал у меня в доме и которым воспользовались, чтобы убить его.
— Но кто это сделал?
Я глубоко вздохнул один раз, затем другой. Мне трудно было произнести вслух это имя.
— Вифания.
Экон посмотрел на меня в упор, менее удивленный, чем я ожидал.
— Зачем?
Я пересказал ему разговор, подслушанный мною у себя дома, состоявшийся между Клодией и Вифанией.
— Должно быть, она говорила о Дионе. Дион был тем знатным уважаемым человеком, которому принадлежала ее мать. Она ни разу не говорила мне об этом. Ни разу! Ни единого слова! Но она, должно быть, узнала Диона в ту минуту, как увидела его.
— А он узнал ее?
— Он смотрел на нее как-то странно, я помню это. Но она была почти ребенком, когда он видел ее в последний раз, и, кроме того, голова его была забита другими вещами. Нет, не думаю, чтобы он понял, кто она такая. Но она наверняка узнала его. Теперь, когда я вспоминаю тот вечер, я вижу, как странно она себя вела. Я-то думал это потому, что я должен был на следующий день уехать! Что кажется мне особенно поразительным — как быстро она приняла решение убить его — ни раздумий, ни колебаний. Она достала яд, приготовила обед, положила особое блюдо гостю и затем смотрела, как он ест, и все это прямо передо мной!
— Тебе необходимо поговорить с ней, папа.
— Я не готов. Я не знаю, что мне сказать.
— Скажи, что тебе известно о ее поступке. Оттолкнись от этого.
— Оттолкнись, словно то, что моя жена — убийца, не имеет никакого значения! Что она скомпрометировала честь моего дома, отравив гостя! Она должна была во всем признаться мне.
— До или после убийства Диона?
— Если уж не до, то, разумеется, после! Вот, видишь, как один только разговор об этом выводит меня из себя? Нет, я еще не готов идти домой. Не знаю, смогу ли я вообще пойти туда.
— Не говори так, папа. Ты должен понять, почему она это сделала. Послушай, я не очень-то удивился тому, что ты мне сейчас рассказал. У меня было достаточно времени подумать на обратном пути из Путеол над тем, как могло случиться, что Дион был отравлен у тебя дома, и кто мог это сделать. Вифания готовит еду, Александрия объединяла их — я высчитал, что она как-то должна была быть причастна к этому. У меня было больше времени на раздумья, чем у тебя, и я решил, что для меня это ничего не изменит. Я был с Зотикой все это время и видел, что этот дикарь сделал с ней. Я не мог жалеть, что кто-то убил его. Если это Вифания и если у нее были такие же основания ненавидеть его, как у Зотики, то в чем ее можно винить?
— Но это же убийство, Экон! Хладнокровное, просчитанное, содеянное втайне. Неужели мое имя и честь моего дома ничего не значат? Мы же не убийцы! — Я поднялся и стал расхаживать по саду. — Разговоры тут не помогут. Мне опять нужно побыть одному. Я должен подумать.
— Но ты же не пойдешь гулять снова?
— Почему нет?
— Тебе не хватит улиц. Куда ты пойдешь?
Неожиданно в голову мне пришла мысль, не связанная с предыдущим разговором.
— Мне нужно покончить с последним делом, которое связывает меня с Клодией. Те деньги, что я дал тебе для поездки на юг, — у тебя должно было остаться довольно много.
— Так и есть.
— Это деньги Клодии. Они были предназначены для подкупа, чтобы я выступил на суде с показаниями в ее пользу, или же для того, чтобы выкупить тех рабов Лукцея. Кто может сказать, что она в действительности имела в виду? Но как бы там ни было, она не получила того, за что платила, верно? Я не желаю, чтобы обо мне говорили, будто я, как Целий, взял у нее деньги и не вернул. Нужно пойти и отдать их, так? Я отнесу их прямо сейчас. По крайней мере, тогда я смогу умыть руки и благополучно отделаться от всего этого.
Экон прошел в дом и вернулся с кошельком, полным монет.
— Кстати, а как Зотика? — спросил я. — Теперь, когда она отдохнула, она немного пришла в себя?
Экон опустил глаза.
— Что-нибудь не так?
— После нашего вчерашнего разговора с ней Менения показала ей место, где она должна была спать, и оставила ее одну. Ошибкой было выпускать ее из запертой кладовой. Когда я вернулся домой с форума…
— Ох, нет!