Стивен Сейлор – Когда Венера смеется (страница 62)

— Послушай, Гордиан, уже очень поздно…

— …и поздно просить, чтобы я участвовал на суде в твоем замысле. Эта предполагаемая передача яда в Сенийских банях — она тоже была разыграна тобой?

— Не говори ерунды!

— Может, это была часть твоего плана, может и нет. Но независимо от твоих намерений, кое-что не удалось. Улики против Целия, которые ты надеялась собрать или изготовить, не обнаружились. Ты понимала, что голословное утверждение о том, что Целий хотел отравить тебя, может не произвести должного впечатления на судей. И ты придумала новый план. Откуда ты узнала, что у меня в доме хранится яд? Или Вифания случайно обмолвилась об этом, а ты сразу увидела, как его можно использовать?

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь. И потом, Гордиан, уже поздно…

— Скажи, ты просто симулировала симптомы? Врач твоего брата мог сказать тебе, как это сделать, после того как ты показала ему яд, который тебе удалось раздобыть. Или ты действительно проглотила немного порошка, положившись на его совет относительно дозы, — не слишком много, чтобы убить, конечно, но в самый раз, чтобы вызвать недомогание, — и тогда разыграла великолепный спектакль, который обманул меня также, как и всякого другого. Да, пожалуй, было именно так, это больше похоже на тебя — до предела использовать свои драматические наклонности, пройти по краю опасности, разыграть все с максимально возможной достоверностью. Но ради достоверности передать в руки палачей несчастную девушку — это уже чересчур, Клодия, даже для тебя. Разумеется, ты могла быть уверена, что она расскажет им то, что тебе нужно, поскольку после суда снова попадет в твои руки, и тогда, если она что-то сделает не так, ты сможешь расправиться с ней еще ужаснее. Этот идиотизм, заставляющий пытать рабов, чтобы дознаться правды…

— Ты совершенно сошел с ума, Гордиан. Ты бредишь.

— Понятно теперь, почему я внезапно почувствовал такое просветление в первый раз, когда увидел тебя. Правду говорят: ты набрасываешь чары. Я думал, что достаточно защищен от них, но только глупец мог так полагать, и за это ты вдоволь наигралась мною. Но теперь мои глаза раскрылись, и мне остается лишь изумляться, насколько далеко заходит твой план по уничтожению Марка Целия. Если обвинения в попытке отравить тебя выдуманы, то не выдуманы ли и обвинения в убийстве? Как насчет Диона — «этого бедняги», как ты его называешь? Может быть, именно ты приложила руку к его гибели — лишь для того, чтобы вменить это в вину Марку Целию?

— Невероятно! Да когда Дион умер, мы с Целием были еще…

— Значит, тогда Целий, вероятно, действительно принимал участие в убийстве. Но кто подтвердит, что за всем этим не стоит в конце концов твой брат, что они с Целием по-прежнему не союзники, а вы с Целием по-прежнему не любовники? А эти деньги, которые ты дала Целию и которые он, по твоим словам, использовал, чтобы отравить Диона, — возможно, ты отлично знала, что он собирается с ними делать; возможно, весь этот план с самого начала был придуман тобой, а Целий — просто очередная твоя марионетка. Мои глаза раскрылись, Клодия, однако все становится более и более запутанным. В свете моего растущего непонимания мне не стоит, кажется, выступать завтра на суде в твою пользу, а? Уж во всяком случае, не на стороне обвинения. Возможно, я дам показания в пользу защиты — да, пусть Цицерон вызовет самого честного человека во всем Риме, чтобы тот рассказал, как Клодия чуть не заставила его выставить Марка Целия заведомым отравителем.

— Ты не посмеешь!

— Я не посмею? Тогда тебе стоит отказаться от этой идеи с отравлением. Разорви показания, которые Хризида дала под пыткой. Не вздумай даже упоминать о «волосах Горгоны», когда будешь говорить на суде. Ты поняла? Потому что, если ты сделаешь это, я сам вызовусь выступать и опровергну все, что ты скажешь. Как будет выглядеть твое обвинение против Целия, когда всем станет ясен твой собственный план? Подходящее, потрясающее разоблачение, которое, как и обещал Геренний, станет кульминацией суда!

Глаза Клодии сверкали, губы дрожали. Ярость отразилась на ее лице и потускнела, когда она сделала попытку справиться с ней. Опять меня поразил ее бледный и измученный вид — неужели она действительно сумасшедшая и намеренно отравила себя? Неужели идея уничтожить Целия подчинила себе все ее существо? Что же тогда эта любовь, которая заканчивается такой ненавистью и безумием? Но самым загадочным, по крайней мере для меня, было другое: тело ее дрожало от последствий намеренно вызванного отравления, двуличие ее обнаружено, план использовать меня провалился — и все же как могла Клодия продолжать казаться мне такой невероятно красивой? Красивой настолько, что я не мог глядеть на нее и мне пришлось повернуться к ней спиной и уставиться в пространство, на возбужденных нимф и сатиров, скакавших по стене под воздействием беспечной, безвинной, безвредной страсти?

— Возмутительно, — пробормотала она наконец. — То, что ты говоришь, — совершенно возмутительно. Нет, что это я? Это абсурд. Это сумасшествие. Целий как-то добрался до тебя? Или Цицерон? Почему ты вдруг стал моим врагом, Гордиан?

— Я говорил тебе с самого начала, что единственный мой интерес в этом деле — обнаружить убийцу Диона. Я не собирался становиться твоим инструментом, при помощи которого ты могла сорвать зло на своем бывшем любовнике. Полагаю, ты привыкла к тому, что мужчинам нравится, когда ты используешь их, но у меня к этому никогда не было охоты, Клодия.

— Да, я поняла это с самого начала, — она говорила тихим, усталым голосом. Даже стоя спиной, я почувствовал ее приближение. Я ощутил шеей тепло ее дыхания. — Вот почему я никогда и не пыталась воздействовать на тебя такими методами. Ты бы сразу увидел их насквозь и отнесся бы к ним с презрением. Ты необычный человек, Гордиан. Я не привыкла встречаться с такой силой, с такой цельностью — да-да, именно так, как говорил Цицерон. Счастливица Вифания! Так что я никогда не пыталась соблазнять тебя, Гордиан. Я отвергала эту мысль, зная, что она оскорбит тебя. Хотя искушение чувствовала не однажды…

Я набрал побольше воздуху и повернулся к ней лицом. Выражение ее лица было удрученным, горьким, совершенно убедительным.

— Клодия. Ты удивительная женщина. Никогда не изменишь себе, верно?

Я ожидал вспышки гнева или намека на усмешку, но выражение ее лица сделалось еще более недоумевающим, еще более болезненным.

— Удивительная! — прошептал я.

Я шагнул мимо нее, внезапно решив покинуть ее дом, опасаясь, что совершу что-нибудь, о чем позже мне придется пожалеть. Но в дверях стоял, скрестив руки, высокий, впечатляюще мускулистый молодой человек в одной только короткой набедренной повязке. Катулловский пасквиль оказался необычайно, до жути точным. Даже сейчас, загораживая мне выход из комнаты, Эгнатий-кельтибер сохранял на своем лице усмешку.

— Кто этот червь? — спросил он. — Размазать его по стене?

— Заткнись, ты, глупец! — прорычала Клодия. — Убирайся с его пути.

Эгнатий отступил в сторону. Проходя мимо, я наморщил нос. До меня донесся запах прокисшего вина, но я сделал вид, что ощутил нечто другое.

— Это мочой от тебя воняет, что ли?

Усмешка кельтибера наконец треснула.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Белбон ждал меня перед входной дверью. Не говоря ни слова, я двинулся вдоль по улице и лишь потом понял, что идти мне, собственно, некуда. О возвращении домой, к Вифании, не могло быть и речи. Я мог бы отправиться к Менении, но что подумала бы моя невестка, если бы я пришел посреди ночи проситься на ночлег? Если бы хоть Экон был дома.

Внезапно Белбон зарычал и оттащил меня в сторону. Тревога его была вызвана фигурой, скрывавшейся в темном дверном проеме. Бедный Белбон решил, что это грабитель или убийца. Но я-то знал, в чем дело.

Я покачал головой отчасти от отвращения, отчасти от облегчения.

— Катулл! Неужели ты не нашел себе места получше в такой час ночи?

— Нет. Как и ты, видимо. — Он выступил из проема, гак что стало видно его лицо, такое же отчаявшееся и проникнутое болью, как лицо Клодии в тот момент, когда я расстался с ней. Мы уставились друг на друга, залитые лунным светом.

— Надеюсь, я выгляжу не так ужасно, как ты, — сказал Катулл.

— Я хотел сказать то же самое о тебе.

Ему удалось выжать из себя улыбку.

— Что будем делать?

— Ждать восхода солнца, полагаю.

— А до тех пор? Куда мы пойдем?

— Куда же еще?

* * *

Накануне праздника посетителей в Таверне Распутства было хоть отбавляй. Нам повезло, мы нашли место и сели.

— Не нравится мне это место, хозяин, — сказал Белбон.

— Зато кое-кому из девушек, похоже, ты понравился, здоровяк, — отмстил Катулл. Белбон неуверенно оглянулся вокруг.

— Надеюсь, мы не наткнемся здесь снова на Целия с его приятелями. — Я оглядел толпу сквозь желтый туман, создаваемый светом и дымом светильников.

— Здесь? В разгар суда? — Катулл рассмеялся лающим смехом. — Не думаю. Скорее всего, он сидит сейчас дома с папой и мамой, напевает похоронные плачи и перетряхивает свой гардероб в поисках какого-нибудь старья, подходящего для завтрашнего заседания. «Ох, папа, я знаю, что должен казаться несчастным, но что же мне делать, если я выгляжу молодцом в любом платье?»

Даже на лице Белбона появилась улыбка. Нам принесли вино. Катулл жадно выпил свою чашу и вытер ладонью рот.