Стивен Сейлор – Когда Венера смеется (страница 54)
* * *
Вернувшись домой, я застал Вифанию за изучением своего гардероба в поисках подходящего платья для пира у Клодии.
— Как ты думаешь, зеленая стола или голубая? А ожерелье — сердоликовое или лазуритовое, что ты подарил мне в прошлом году?
— Боюсь, что в этом году пир все-таки не состоится.
— Почему?
— Клодия больна. — Объяснять, что произошло в доме у Клодии, было выше моих сил.
— Может быть, ей станет лучше к утру, — сказала Вифания, нахмурившись.
— Возможно. Посмотрим, явится ли она на суд завтра утром.
— Да, суд! Она же не может пропустить его. Ей придется выздороветь, и пир все-таки состоится. Она связывает с ним слишком много планов.
— С судом?
— С пиром, глупый.
Я кивнул.
— От Экона ничего?
— Ничего.
Внезапно я вспомнил, что забыл в доме у Клодии коробочку с «волосами горгоны», которую собирался взять с собой, чтобы сравнить с ядом, который хранился у меня. Возвращаться за ней я не собирался. Сейчас мне было не до нее.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Пророчество Вифании оказалось безошибочным. Утром, когда мы пришли на форум, чтобы присутствовать при открытии суда, Клодия уже находилась там, на большой площади перед Рострами, где сидела за спинами обвинителей среди своей многочисленной свиты. Она была бледна, взгляд безразличный, но кризис, очевидно, миновал. Она посмотрела в нашу сторону и слабо улыбнулась — не мне, понял я, а Вифании, которая кивнула и улыбнулась в ответ. Для меня у Клодии улыбки не нашлось, она лишь подняла бровь, будто спрашивая, нет ли каких-нибудь последних новостей. Я поджал губы и покачал головой. Экон все еще не вернулся, и ни в одну из расставленных мною сетей добыча пока не попалась.
Суд начался в день накануне праздника Великой Матери. В течение шести дней Рим будет праздновать, участвовать в играх и состязаниях, наблюдать за религиозными процессиями и театральными постановками, устраивать частные пиры и публичные церемонии. После праздника члены сената ненадолго соберутся, прежде чем отправиться на традиционные апрельские каникулы по своим имениям. Рим умолкнет, словно огромная водяная мельница, колесо которой остановилось. Накануне всех этих событий в настроениях на форуме главенствовала смесь спешки и расслабленности — люди лихорадочно торопились завершить последние дела, одновременно предвкушая предстоящие дни отдыха и удовольствий.
Общая атмосфера рассеянности еще больше усиливалась хриплым гулом голосов, который всегда сопровождает крупные процессы, особенно такие скандальные, как этот. Поскольку данное заседание было единственным в нынешнюю сессию, на нем присутствовали все римские адвокаты, а учитывая, какой резонанс в последнее время получили египетский кризис и смерть Диона, большинство сенаторов также сочли нужным явиться на процесс. Предусмотрительные еще на рассвете отправили на форум рабов со складными креслами, чтобы те заняли им место заранее. Я послал Белбона, чтобы он сделал то же самое для нас с Вифанией. Оглядев скученные ряды, я заметил, как он машет нам с отличного места, которое занял почти вплотную к скамьям, предназначенным для того, чтобы на них заседали судьи. Мы пробрались к нашим креслам. Прежде чем Белбон смешался с толпой зевак и просто любопытствующих, продолжавших собираться в задних рядах, я наказал ему следить, не покажется ли Экон, который мог прибыть в самый последний момент.
Прямо перед нами, по ту сторону судейских скамей, находилась открытая площадка, откуда ораторы должны были произносить свои речи. Налево сидели обвинители со своими помощниками и свидетелями. Там находилась и Клодия. Рядом с ней сидел Варнава, а поблизости я узнал Вибенния Деловые Пальцы и еще несколько человек, принимавших участие в безрезультатной погоне в Сенийских банях.
Напротив обвинителей, справа от нас, стояли скамьи для подсудимого, его защитников, членов семьи, сторонников и лиц, свидетельствующих о достоинствах характера обвиняемого. Родители Марка Целия были одеты во все черное, словно в траур. Глаза его матери припухли и покраснели от слез, а щеки все еще были мокры; подбородок отца покрывала седая щетина, волосы растрепались, что придавало ему вид человека, обезумевшего от волнения. Родители каждого обвиняемого приходили на суд примерно в таком же виде. Будь у Целия дети, они должны были бы предстать в лохмотьях, рыдающими. Этот традиционный способ возбуждать жалость в судьях вел свое начало е таких незапамятных времен, что ни один адвокат не разрешал членам семьи своего подзащитного являться на суд в менее плачевном виде.
Рядом с Целием сидели два его адвоката. Цицерон, с тех пор как я видел его в последний раз, выглядел более поджарым и подтянутым; год горького изгнания подобрал его живот, уничтожил двойной подбородок и придал его глазам яркий блеск. Исчезло тучное самодовольство, овладевшее было им после года консульства и триумфа над Катилиной. Появились повадки осторожного, но в то же время горячего зверя — осторожного, потому что он успел убедиться в способности Рима обернуться против него со всей жестокостью, и горячего, потому что он восторжествовал над своими врагами и снова был на подъеме. Жаркий пыл в его глазах напомнил мне того упрямого молодого адвоката, с которым я познакомился впервые много лет назад, но волевое выражение подбородка и горькая складка вокруг губ принадлежали гораздо более взрослому человеку. Как оратор Цицерон был честолюбив, неразборчив в средствах и блестящ с самого начала своей карьеры — опасный противник в суде. Сейчас он казался настроенным более решительно, чем когда-либо.
Что касалось Марка Красса, то этого самого богатого человека в Риме годы, казалось, в последнее время стали обходить стороной. Он был на несколько лет старше меня, но выглядел скорее на сорок, чем на шестьдесят. Шутили, что Красс заключил с богами договор, согласно которому они делали его с течением времени богаче, а не старше. Если и так, то даже такая сделка не могла удовлетворить его; он выглядел таким же хмурым и недовольным, как обычно. Красс относился к числу людей, которые никогда не могут успокоиться. Это внутреннее беспокойство вело его от триумфа к триумфу на финансовой и политической аренах таким широким шагом, за которым его менее одаренным коллегам, к их горькому негодованию, не удавалось угнаться.
Рядом с двумя старыми лисами Марк Целий выглядел поразительно молодо и свежо, почти по-мальчишески. Долгий сон или иное ободряющее сродство стерли следы вялой апатии, которые я видел на его лице в Таверне Распутства. Целий всегда был своего рода мимом, способным надевать и снимать маски согласно требованию момента, и для этого раза он взял себе роль невинного юнца с лучистым взглядом, блистающего незапятнанной чистотой. Его былая ловкость навлекла на него беду; в последние годы он отошел от своих наставников — Красса и Цицерона, может быть, даже предал их в погоне за своими интересами. Они могли бы по справедливости повернуться к нему спиной, но все раздоры, видимо, нашли свое примирение. Это были три лиса, сидевшие бок о бок.
Я перевел взгляд с защиты на обвинителей. Возглавлял их молодой Луций Семпроний Атратин. Если Целий выглядел юным на фоне своих убеленных годами адвокатов, то Атратин казался совсем еще ребенком. Ему было всего семнадцать, и он только-только получил право выступать публично на законных основаниях. Но юношеская страсть могла серьезно повлиять на римских судей, которые, прослушав за свой долгий судебный срок множество речей, успели устать от фальшивого негодования и неискренних громов и молний, которыми грешили даже самые искусные ораторы. Участие молодого Атратина в обвинении Целия объяснялось длительной семейной враждой; против отца Атратина, Бестии, Целий выступил со своим пресловутым каламбуром насчет «виновного пальца». Попытка Атратина преследовать Целия выглядела благочестивым деянием в глазах римского суда, где преданность роду ценилась очень высоко.
По бокам Атратина сидели еще два обвинителя. Их я знал мало. Луций Геренний Бальб был другом Бестии. Я ни разу не слышал, как он выступает в суде, но зрелище хорошо откормленного мужчины, снующего взад и вперед по форуму (словно гигантское яйцо, завернутое в тогу, как однажды заметил Экон), прочно запечатлелось в моей памяти. Третьим обвинителем был Публий Клодий — не брат Клодии, а один из его вольноотпущенников, который, по обычаю, носил его имя; таким образом Клодии были представлены среди обвинителей непрямым путем, как они, судя по всему, и рассчитывали, — не по крови, а лишь по имени.
Гней Домиций, председательствующий судья, взошел на свое место. Прочие судьи были приведены к присяге. Разбирательство началось с формального провозглашения обвинений.
Всего обвинений было пять. Первые четыре касались покушений на иноземных сановников, которые пользовались священной неприкосновенностью; покушения на них формально приравнивались к покушению на их покровителя, Римское государство, и поэтому обвинение квалифицировало их как политический терроризм. Обвинения были серьезны: согласно им Марк Целий организовал нападения в Неаполе с целью запугать только что прибывших александрийских послов; затем поднял мятеж против делегации в Путеолах; далее устроил поджог дома Паллы, направленный против послов, следовавших в Рим; наконец, пытался отравить Диона, главу египетской делегации, а впоследствии принял участие в его убийстве.