Стивен Сейлор – Когда Венера смеется (страница 28)

— Белбон, преследовал нас этот человек или нет, — не говори своей хозяйке. Ни к чему напрашиваться на неприятности. Ты меня понял?

— Конечно, хозяин, — серьезно сказал он.

Я подумал еще секунду.

— И не говори об этом также Диане.

— Это само собой разумеется, хозяин, — улыбнулся Белбон. Затем челюсть его начала дрожать, а лицо сжиматься. Я схватил его за плечи, встревоженный.

Белбон закинул голову и снова чихнул.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

На следующее утро я проснулся рано, съел легкий завтрак, состоявший из хлеба с медом, подставил свою бороду Белбону, чтобы он подравнял ее (я никому больше не доверяю обращаться с острыми предметами около своего горла), облачился в тогу, поскольку намеревался нанести несколько формальных визитов, и вышел из дома. Свежий, напоенный росой воздух освежал; оставшийся с ночи холод умерялся теплым утренним солнцем. Я набрал в легкие побольше воздуха и зашагал вверх по улице, сопровождаемый Белбоном.

В это утро Палатин показался мне особенно привлекательным. В последнее время, когда бы я ни покидал районы, непосредственно прилегающие к моему дому, я неизменно бывал раздосадован тем, каким грязным и замусоренным начинает казаться Рим, особенно Субура с ее борделями, тавернами и отвратительно пахнущими боковыми улочками, а также форум с его ордами одетых в тогу политиков и финансистов, обделывающих свои спешные дела. Насколько приятнее Палатин с его затененными, выложенными камнем мостовыми, привлекательными маленькими лавками, аккуратными многоэтажными владениями и красивыми частными домами. В таком месте можно наслаждаться свежим воздухом, и даже в самые жаркие часы идти по улицам, не толкаясь среди сотен грубых, пихающих друг друга незнакомцев.

Оказывается, я привык к жизни в районе для богачей, понял я, и такая перемена далась мне легко. Что бы сказал мой отец, который всю свою жизнь прожил в Субуре? Вероятно, подумал я, он стал бы гордиться материальными успехами своего сына, каким бы необычным путем я к ним ни пришел. Возможно, он также напомнил бы мне, чтобы я не позволял своему разуму спать и не забывал, что внешность бывает обманчивой. Редкие и красивые вещи, которые власть и богатство могут позволить себе, зачастую служат декорацией, призванной скрывать то, каким путем приобретены эти власть и богатство. Да, человек может дышать полной грудью на чистом, просторном Палатине — но здесь он может и испустить последний вздох. Кое-что похуже, чем удар локтем от проходящего незнакомца, досталось Диону. Качество простыней на постели ничего не значит, если он спит вечным сном.

* * *

Путь к дому Луция Лукцея лежал мимо многоэтажного дома, из которого недавно был выселен Марк Целий. Поравнявшись с ним, я остановился, чтобы окинуть его взглядом. Не только верхние этажи выглядели пустыми, но и на углу здания появилась табличка, выведенная красивыми черными буквами:

ПРОДАЕТСЯ.

ВЛАДЕЛЕЦ КЛОДИЙ ПУЛЬХР.

Под буквами виднелся какой-то рисунок. Я перешел через улицу, чтобы посмотреть поближе, и увидел грубо нацарапанную непристойность, изображавшую мужчину и женщину, которые сплелись друг с другом в половом акте. С первого взгляда их позиции показались мне абсурдно акробатическими; приглядевшись, я решил, что они были физически невозможными. Из распахнутого в экстазе рта женщины выходила нацарапанная надпись, почти все слова которой содержали орфографические ошибки:

НЕТ НИЧЕГО ЛУЧШЕ

БРАТСКОЙ ЛЮБВИ!

Художник был слишком слабым рисовальщиком, чтобы передать хоть какое-то сходство черт, но у меня не возникло сомнений на счет того, кого изображала совокупляющаяся пара. Эта непристойная картинка была оставлена здесь, вероятно, кем-то из банды Милона, подумал я, хотя у Клодия и его сестры хватало врагов и без них. Судя по ошибкам, подобный акт вандализма едва ли можно приписать Марку Целию. Или все-таки можно? Целий достаточно умен, чтобы намеренно подделаться под безграмотного.

Белбон и я продолжили путь. После бесчисленных поворотов, срезанных углов и маленьких улочек мы достигли дома Луция Лукцея. Как и положено, дом, где проживает богатый и уважаемый пожилой сенатор, демонстрировал свой безупречный фасад. Единственным украшением служила массивная деревянная дверь, которая казалась очень старой; она была покрыта затейливой кружевной резьбой и укреплена тяжелыми железными стяжками, имевшими свирепый вид тонкой карфагенской работы. Не исключено, что эта дверь попала сюда после разграбления самого Карфагена; я видел много подобных трофеев в домах тех, чьи семьи участвовали в разгроме римского соперника. Белбон, на которого не произвели впечатление ни история, ни дверь и который видел в ней просто дверь, громко постучал в нее.

На стук быстро откликнулся привратник, с которым Белбон обменялся необходимыми в таких случаях формальностями. Минуту спустя я был допущен в переднюю, а затем попал в скудно обставленный мебелью кабинет. Стены были увешаны военными трофеями из Карфагена — копьями, мечами, деталями доспехов, даже парой слоновьих бивней. Седовласый хозяин дома сидел перед столом, заваленным свитками, перьями, восковыми табличками для письма и обрывками пергамента.

— Могу уделить тебе совсем немного времени, — сказал он, не поднимая головы. — Мне известно, кто ты такой, разумеется, и я догадываюсь о цели твоего визита. Вот кресло. Садись. — Тут он наконец отложил свиток, который внимательно изучал, и бросил на меня косой взгляд. — Да, я помню твое лицо. Впервые увидел его, когда Цицерон указал мне на тебя на форуме — должно быть, лет пятнадцать тому назад, во время суда над девой-весталкой. Проклятый Катилина, совративший весталку и ушедший от наказания! Знаешь, именно я обвинил его в убийстве за год до того, как он поднял свой мятеж. Я не выиграл тогда дело, верно? Вероятно, для всех, включая Катилину, было бы лучше, если бы я победил, — он до сих пор радовался бы жизни в ссылке, развращая красивых мальчиков где-нибудь в Массилии или другом месте. Но, клянусь Геркулесом, ты здорово выглядишь! Я полагал, ты должен быть сейчас так же стар, как и я! — с этими словами Луций Лукцей широко улыбнулся и оттолкнул свое кресло от стола. Он был примечательно безобразен, с крупными крутыми бровями и неопрятной гривой седых волос.

Он откинулся назад и потер глаза.

— Нужно отдохнуть все равно. Работаю над историей карфагенских войн. Мой прапрапрапрадед помогал Сципиону Африканскому покончить с Ганнибалом и оставил своей семье груду свитков, которые никто никогда не читал. Любопытные вещицы. Когда закончу писать, то заставлю всех своих друзей и родственников заказать копии. Они все равно не прочтут, но эта работа дает мне занятие. Гордиан, Гордиан, — задумчиво произнес он, оглядывая меня и хмуря брови. — Я думал, ты удалился на покой и больше не живешь в Риме. По-моему, мне говорили, ты уехал в поместье на Сицилии.

— В Этрурии, если быть точным. Но это было довольно давно. Уже несколько лет, как я снова в Риме.

— Но не у дел?

— И да и Нет. Время от времени берусь за какой-нибудь простой случай, — так, чтобы было чем заняться. Ну вот как ты пишешь свою историю, наверное.

По тому, как в хмуром взгляде Лукцея вспыхнул огонь, я понял, что он придавал своей роли историка более серьезное значение, чем старался показать.

— Итак, — коротко сказал он, — Цицерон прислал тебя забрать мои показания. Боюсь, они еще не готовы.

Я уставился на него непонимающим взглядом.

— Ну, у меня столько работы, — сказал он. — Ты ведь пришел за этим, не так ли? По поводу молодого Марка Целия, притянутого к суду этими мошенниками, утверждающими, будто он пытался убить Диона?

— Да, — медленно произнес я. — Я здесь по этому поводу.

— Я так удивился — впрочем, любой бы удивился, полагаю, — когда узнал, что Цицерон собирается взять в свои руки защиту этого мальчишки. Я думал, эти двое разошлись навсегда, и вот на тебе. Дела обернулись неудачно, и озорной школьник бежит обратно к своему учителю. Право, трогательно.

— Да, верно — тихо сказал я. Неужели возможно, чтобы Цицерон взялся защищать Целия? Новость неожиданная, но в ней свой смысл. Цицерон уже провел успешное дело по оправданию Асиция, возможно, с целью оказать услугу Помпею. Помпею будет приятно, если Целий также уйдет от наказания, а Цицерон как раз тот человек, который может сделать это. Что же касается вражды между Целием и Цицероном, так тот же прагматизм, что когда-то превратил их в противников, в мгновение ока вновь сделает их друзьями.

— Так твои показания Цицерону еще не готовы? — спросил я.

— Нет. Приходи завтра. Вообще странно, что он прислал за ними тебя, а не своего секретаря — того, который не упустит ни одной крохотной детали.

— Тирона?

— Ну да. Умный раб.

— Да, верно, я подозреваю, что именно Тирон в конце концов заберет твои показания. Но раз уж я здесь, позволь мне задать тебе несколько вопросов.

— Давай.

— Это о Дионе.

Он развел руками.

— Все это будет в моих показаниях.

— И тем не менее это поможет сэкономить время — тебе, мне, Тирону, Цицерону, если ты дашь мне понять, о чем именно будет сказано в твоих показаниях.

— Все, что я уже рассказывал Цицерону. Дион какое-то время был моим гостем, а затем съехал. Вот и все. А вся эта ерунда по поводу отравления — «Грязные слухи растекаются, словно оливковое масло, и оставляют осадок, как красное вино».