Стивен Сейлор – Гладиатор умирает только один раз (страница 32)

Я хмыкнул, сделал вид, что сомневаюсь, и наконец кивнул.

– Ладно, дай мне одно из них. Съем его дома с тремя голодными ртами! Но жаль, что у вас нет миндальных пирожных. Мой друг в восторге от них. Думаю, он был здесь вчера. Его зовут Луций Геллий.

– О да, мы его знаем. Но миндальные пирожные любит не он, а его отец, цензор. Старый Попликола покупает по одному пирожному из каждой партии, которую печет папа!

– Но его сын Луций приходил сюда вчера?

Она кивнула.

– Да, он был здесь. Я сама продала ему пирожное и завернула его в пергамент, чтобы он отнес своему отцу. Для себя и госпожи он купил также парочку маленьких сдобных булочек. Может вы попробуете…

– Госпожи?

– Женщине, которая ждала его в голубых носилках.

– Она тоже ваш постоянный клиент?

Девушка пожала плечами.

– На самом деле я ее не видела; только мельком заметила, как Луций протягивал ей булочку, а затем они отправились на Форум. Вот, попробуйте это и скажите мне, что от такого отказались бы даже боги.

Я откусил кусочек сырно-медового пирожного и изобразил восторженный кивок. В тот момент я не мог получить никакого удовольствия даже от амброзии.

В тот же день я сделал небольшой доклад Попликоле. Он был удивлен, что я смог так быстро завершить расследование, и настоял на том, чтобы знать каждый шаг в моем продвижении и каждого человека, с которым я разговаривал. Он встал, повернулся ко мне спиной и уставился на мрачно-красную стену, пока я объяснял, как я пришел к подозрению в употреблении горького миндаля; как я расспросил одного из немногих, кто имел дело с этим конкретным ядом, напоил его вином и получил описание, почти наверняка принадлежавшее Палле; как девушка в булочной не только подтвердила, что Луций купил пирожное накануне, но и увидела, как он сел в синие носилки к своей знакомой.

– Ничто из этого не является конкретным доказательством, я это признаю. Но, кажется, достаточно очевидным, что Палла купила горький миндаль утром, что Луций либо был с ней в то время и оставался в носилках, либо присоединился к ней позже, а затем они вдвоем направились в пекарню, где Луций купил пирожное. Затем кто-то из них или они оба вместе подсыпали в пирожное яд ...

Попликола сгорбился и издал сдавленный крик, звук такого отчаяния, что я был ошеломлен и замолчал. Когда он повернулся ко мне лицом, мне показалось, что он постарел на десять лет в одно мгновение.

– Но, все это косвенные доказательства, - сказал он, - а не юридические.

Я заговорил медленно и осторожно.

– Юридическое доказательство имеет узкое определение. Чтобы удовлетворить суд, все вовлеченные рабы будут призваны дать показания – носильщики, ваш привратник, возможно, личные помощники Паллы и Люция. Рабы все видят, и они обычно знают больше, чем думают их хозяева. Их, конечно, будут пытать; показания рабов необоснованы, если они не получены путем пыток. Получить такую степень доказательств мне не по силам, цензор.

Он покачал головой.

– Неважно. Мы оба знаем правду. Я, конечно, догадывался об этом все время. Луций и Палла шушукались за моей спиной, но я никогда не думал, что дойдет до такого!

– Что будете делать, цензор? – в рамках законных прав Попликола, как глава семьи мог предать своего сына смерти без суда и каких-либо иных формальностей. Он мог задушить Луция собственными руками или попросить раба сделать это за него, и никто не стал бы ставить под сомнение его право сделать это, особенно в данных обстоятельствах. Он мог сделать то же самое со своей женой.

Попликола не ответил. Он снова повернулся лицом к стене и довольно долго так стоял неподвижно, словно окаменев, что я за него испугался.

– Цензор…?

– Что мне делать? - отрезал он. - Не наглей, сыскарь! Я нанял тебя, чтобы выяснить кое-что. Ты сделал это, и на этом твоя работа закончена!  Ты получишь свое золото за нее, не беспокойся.

– Цензор, я имел в виду не это…

– Ты поклялся своими предками не говорить об этом деле ни с кем, кроме меня. Я полагаю  ты так и поступишь!  Если какой-нибудь римлянин ...

– Вам нет необходимости напоминать мне, цензор, - сказал я достаточно резко. – Я редко даю такие клятвы.

Он достал мешочек из своей пурпурной тоги, отсчитал несколько монет, положил их на столик передо мной и вышел из комнаты, не сказав ни слова.

Мне не оставалось ничего, кроме как уйти. По пути в атриум, охваченный гневом, я свернул не туда и не осознал этого, пока не оказался в большом саду, окруженном перистилем. Я выругался и повернулся, чтобы вернуться назад, но увидел пару, которая стояла под колоннадой в дальнем углу сада, склонив головы друг к другу, будто вели какой-то серьезный разговор. Этой женщиной была Палла. Ее руки были скрещены, голова высоко поднята. Стоящего рядом мужчину, судя по его отношению к ней, я принял бы за ее мужа, если бы не знал точно. Луций Геллий был очень похож на помолодевшую копию своего отца, даже холодный взгляд, который он бросил на меня, когда я поспешно удалился, был взглядом цензора.

В последующие дни я внимательно слушал любые новости о событиях в доме Попликолы, но там царила тишина. Неужели старик замышлял ужасную месть своему сыну и жене? Или они все еще замышляют против него заговор? А может быть, все трое как-то сошлись вместе, с признанием вины и простили друг друга? Я почти не представлял, как такое примирение могло быть возможным после такого что произошло.

Однажды утром я получил записку от моего друга Луция Клавдия:

«Дорогой друг, собеседник по обеду и соратник – знаток сплетен, мы так и не закончили обсуждение Попликолы на днях, не так ли? Последние сплетни (ужасные вещи): Накануне большой чистки в Сенате можно услышать, что некоторые сенаторы планируют возбудить судебное преследование против сына цензора, Луция Геллия, обвиняя его в том, что он спал с мачехой и замышлял убить Поппи. Такой процесс вызовет огромный скандал: что подумают люди о человеке, отвечающем за мораль, который не может помешать собственным сыну и жене плести против него интриги? Противники (и вероятные цели) чистки сената скажут: «Сначала очисть от скверны свой собственный дом, Попликола, прежде чем решишься чистить наш!»

Кто знает, чем может закончиться такой суд? Всю семью протащат по грязи – если на ком-то из них есть грязь, прокуратура ее обязательно откопает. И если Луций будет признан виновным (я до сих пор не могу в это поверить), они не позволят ему удалиться в изгнание – он будет казнен вместе с Паллой, и, чтобы сохранить лицо, Попликоле придется изобразить сурового отца семейства и гордо смотреть, что за этим последует! Боюсь, это будет смерть Поппи. Безусловно, это станет концом его политической карьеры. Он будет совершенно унижен, его моральный авторитет – станет предметом насмешек. Он не сможет оставаться цензором. Итак, не ожидается никакой чистки в Сенате, и политика будет продолжаться как обычно! В такое вот время мы живем.

Ну что ж, приходи сегодня вечером пообедать со мной. Я буду есть свежего фазана, а повар обещает сделать с соусом что-нибудь божественное ...»

В ту ночь фазан был сочным. В соусе был интригующий привкус мяты, дразнящий язык. Но я пришел не из-за еды.

В конце концов, в разговоре мы дошли до темы цензора и его бед.

– Выходит, должен состояться суд, - сказал я.

– На самом деле… вряд ли, - сказал Луций Клавдий.

– Но твоя записка сегодня утром…

– Опровергнута свежими сплетнями сегодня днем.

– И?

Луций откинулся на спинку дивана, погладил Момо и проницательно посмотрел на меня.

– Я думаю, Гордиан, что ты знаешь об этом деле больше, чем рассказываешь?

Я посмотрел ему в глаза.

– Ничего такого, что я мог бы обсудить, даже с тобой, мой друг, без нарушения клятвы.

Он кивнул.

– Я так и подумал, что это должно быть что-то в этом роде. Тем не менее, я не думаю, что ты мог бы дать мне знать, просто да или нет, действительно ли Луций Геллий и Палла… Гордиан, ты выглядишь так, будто ты внезапно подавился фазаном! Что ж! Лишь бы никто не сказал, что я когда-либо вызвал у гостя несварение желудка, задав некорректный вопрос. Сделаем вид что никто ни у кого ничего не спрашивал. Хотя в таком случае, почему я должен рассказывать тебе последние новости с Форума, я уверен, что ты и так их знаешь.

Он надулся и засуетился над Момо. Я отпил вино. Луций начал ерзать. В конце концов его желание поделиться последними сплетнями взяло верх. Я старался не улыбаться.

– Ладно, поскольку ты должен знать: Поппи, выступая в качестве цензора, созвал специальный комитет Сената для расследования против его собственного сына по обвинению в вопиющей безнравственности, а именно слухах о супружеской измене и попытке отцеубийства. Комитет рассмотрит этот вопрос и организует немедленное расследование, а Поппи сам возглавит его.

– Но как это повлияет на предстоящий суд?

– Суда не будет. Его заменит расследование. Полагаю, Поппи довольно умен и довольно смел. Таким образом он опередил своих врагов, которые собираются превратить публичный процесс в спектакль. Вместо этого он сам рассмотрит вопрос о виновности или невиновности своего сына за закрытыми дверями. Комитет Сената проведет последнее голосование, но Поппи будет наблюдать за процессом. Конечно, все это может выйти из-под его контроля. Если в результате расследования комитет признает Луция Геллия виновным, скандал все равно завершится гибелью Поппи, – он покачал головой. – Но, конечно же, этого не произойдет. Для Поппи, взявшего на себя ответственность за это дело, это должно означать, что его сын невиновен, и Поппи знает об этом, не так ли? – Луций приподнял бровь и выжидающе посмотрел на меня.