Стивен Сейлор – Гладиатор умирает только один раз (страница 25)
– У меня был продуктивный день, хотя не очень приятный. Я поговорил со всеми, кого смог найти в гимнасии. Я также был в доме наставника твоих детей. Ты знаешь, что Малсибер вчера повесился?
– Да. Я узнал об этом только сегодня, после разговора с тобой. Я знал, что он был немного увлечен Клеоном, писал ему стихи и тому подобное, но я понятия не имел, что он был так страстно влюблен в него. Еще одна трагедия, вроде ряби в пруду, – Сосистридес тоже, казалось, без сомнений полагал, что самоубийство наставника последовало за новостью о смерти Клеона. – И что ты нашел? Ты обнаружил что-нибудь… значительное?
Я кивнул.
– Думаю, я знаю, кто убил твоего сына.
На его лице появилось выражение странно смешанного облегчения и тревоги.
– Тогда расскажи мне все.
– Не мог бы ты сначала послать за своей дочерью? Прежде чем я буду уверен, мне нужно задать ей несколько вопросов. И когда я задумываюсь о глубине ее горя, мне кажется, что она тоже должна услышать то, что я должен сказать.
Он позвал раба, чтобы тот позвал девушку из ее комнаты.
– Ты, конечно, прав, Клея должна сюда прийти, несмотря на ее… неприглядный вид. В конце концов, ее горе – это горе женщины, но, знаешь ли, я вырастил ее почти как сына. Так что, она научилась даже читать и писать. Я отправил ее к тому же наставнику, что и Клеона. В последнее время она читала с ним Платона, они оба учились у Малсибера…
– Да, я знаю.
Клея вошла в комнату, ее накидка демонстративно откинулась с остриженной головы. Ее щеки были покрыты свежими синеватыми царапинами – признаками того, что ее горе не утихало весь день.
– Искатель думает, что знает, кто убил Клеона, - объяснил Сосистридес.
– Да, но сначала мне нужно задать тебе несколько вопросов, - сказал я. - Ты в состоянии говорить?
Она кивнула.
– Это правда, что ты с братом вчера посетили ежедневное утреннее занятие с Малсибером?
– Да, – она отвела глаза, покрасневшие от слез, и заговорила хриплым шепотом.
– Когда вы пришли в его дом, Малсибер был там?
Она замерла.
– Да.
– Это он открыл вам дверь?
Опять пауза.
– Нет.
– Но его раба не было дома, он ушел на целый день. Кто вас впустил?
– Дверь была открыта… то есть приоткрыта…
– Значит, вы с Клеоном просто вошли внутрь?
– Да.
– Твой брат обменивался резкими словами с Малсибером?
Ее дыхание стало прерывистым.
– Нет.
– Ты уверена? Только накануне твой брат публично отверг и унизил Малсибера. Он вернул его любовные стихи и высмеял их перед другими. Это, должно быть, было ужасным ударом для Малсибера. Правда ведь, что когда вы оба вчера утром явились к нему в дом, Малсибер вышел из себя в разговоре с Клеоном?
Она покачала головой.
– А, что, если я предположу, что Малсибер впал в истерику? Что он выступал против твоего брата? Что он угрожал его убить?
– Нет! Ничего подобного не было. Малсибер был не таким – он никогда бы и не подумал о таком!
– Но я предполагаю, что он это сделал. Я предполагаю, что вчера, после того, как Малсибер пострадал от обмана и издевательств твоего брата, его отношение переменилось. В нем что-то оборвалось и его страсть пропала. К тому времени, когда ты с братом покинули его дом, Малсибер, должно быть, бредил как сумасшедший…
– Нет! Он не мог! Он был…
– А после того, как вы ушли, он задумался. Он взял любовные стихи, в которые он вложил свое сердце и душу, те самые стихи, которые Клеон так презрительно вернул ему накануне. Когда-то они были для него прекрасными, но теперь показались ему гнусными, и поэтому он их сжег.
– Ничего подобного!
– Он планировал посетить игры в гимнасии, чтобы подбодрить Клеона, но вместо этого он дождался окончания соревнований, а затем пробрался в коридор, украдкой, как вор. Он наткнулся на Клеона, плававшего в одиночестве в бассейне. Он увидел статую Эроса – горькое напоминание о его собственной отвергнутой любви. Больше никого не было рядом, а был только Клеон, плывший лицом вниз, и даже не подозревающий, что кто-то еще находится во дворе, ничего не подозревающий и беспомощный. Малсибер не мог сопротивляться собственным страстям – он подождал того самого момента, когда Клеон проплывал под статуей, а затем столкнул ее с пьедестала. Статуя ударила Клеона по голове и тот потеряв сознание, упал на дно и утонул.
Клейо заплакала и покачала головой.
– Нет, нет! Это был не Малсибер!
– О да! А потом, охваченный отчаянием из-за того, что убил мальчика, которого он любил, Малсибер бросился домой и повесился. Он даже не потрудился написать записку, чтобы оправдаться или попросить прощения за убийство. Считавший себя поэтом, но что может быть для поэта большей неудачей, чем отказ от его любовных стихов? И поэтому он повесился, не написав ни строчки, и молча отправившись на свой погребальный костер, как обычный убийца ...
– Нет, нет, нет! – Клея схватилась за щеки, стала рвать на себе волосы и запричитала. Экон, которому я велел подготовиться к такой вспышке, тем не менее отступил назад. Сосистридес в ужасе посмотрел на меня. Я отвел глаза. Как я мог запросто сказать ему правду и заставить его поверить в нее? Ему должна была рассказать ее сама Клея! И Клея ее рассказала.
– На самом деле он оставил прощальное письмо, - воскликнула Клея. – Это было самое красивое стихотворение, которое он когда-либо написал!
– Но его раб ничего не нашел. Стихи Малсибера Клеону исчезли, и не было ничего …
– Потому что их забрала я! – перебила меня Клея
– Тогда где они?
Она полезла за пазуху своего черного платья и вытащила два свертка мятого папируса.
– Это были его стихи Клеону! Никто никогда не видел таких прекрасных стихов, такой чистой, сладкой любви, выраженной в словах! Клеон высмеивал их, но они разбили мне сердце! А вот его прощальное стихотворение, которое он оставил лежащим перед собой, чтобы Клеон обязательно увидел его и прочел, когда вчера утром мы пришли к нему домой и нашли его висящим в зале со сломанной шеей… мертвым… ушедшим от меня навсегда!
Она сунула мне в руки обрывок папируса. Стихотворение было написано по-гречески, яркими буквами, красивым почерком. Мое внимание привлекла фраза посередине:
Когда-нибудь и твоя красота поблекнет;
И ты полюбишь кого-нибудь безответно!
А сейчас пожалей и почти мой жалкий труп
Послелним и единственным, прощальным поцелуем ...
Она схватила папирус и прижала его к груди. Мой голос глухо прозвучал в моих ушах.
– Когда вы вчера пришли в дом Малсибера, то нашли его уже мертвым.
– Да!
– И ты плакала.
– Потому что я его любила!
– Даже, зная, что он не любил тебя?
– Малсибер любил Клеона. Он ничего не мог с собой поделать.
– Клеон тоже плакал.
Ее лицо настолько исказилось от ненависти, что я услышал, как Сосистридес задохнулся от ужаса.
– О нет, - сказала она, - он не плакал. Клеон засмеялся! Он засмеялся! Он покачал головой и сказал: «Какой же он дурак», - и вышел за дверь. Я крикнула ему, чтобы он вернулся, чтобы помог мне снять Малсибера, а он только сказал: «Я опаздываю на игры!» - Клея рухнула на пол, плача, листки со стихами рассыпались вокруг нее. - «Опаздываю на игры!» - повторила она, как если бы это была эпитафия ее брату.
Во время долгой поездки обратно в Рим через Кампанию руки Экона утомились, а я охрип, споря, правильно ли я поступил. Экон утверждал, что мне следовало держать свои подозрения о Клеи при себе. Я утверждал, что Сосистридес заслуживает того, чтобы знать, что сделала его дочь, и как и почему умер его сын, а также нужно было показать, насколько глубоко и жестоко его прекрасный любимый им Клеон причинял страдания другим.
– Кроме того, - сказал я, - когда мы вернулись в дом Сосистридеса, я сам не был уверен, что это Клея убила Клеона. Обвинение мертвого наставника было способом вызвать ее признание. То, что она завладела пропавшими стихами Малсибера, было единственным вещественным доказательством. Последовавшие события развернулись, как я и подозревал. Я тщетно пытался придумать какой-нибудь способ, кроме взлома дома, обыска ее комнаты без ведома Клеи или ее отца, но, как оказалось, такой поиск ничего бы не дал. Я должен был знать, что она будет хранить стихи при себе, рядом с сердцем! Она была так же безумно и безнадежно влюблена в Малсибера, как тот был влюблен в Клеона. Эрос может быть ужасно беспечным, когда разбрасывает свои стрелы!