Кто же вступает в отношения?
Конечно, мы не сможем полноценно осмыслить природу другого, пока не исследуем, что такое Я. Следует задуматься: о чём мы говорим, когда произносим: Я есть?
Если спокойно сесть и понаблюдать за этим внутренним диалогом, который мы называем собой, обнаружится, что он представляет собой нечто вроде подстрочного комментария ума к его собственным проявлениям. Это извечный поток сознания, состоящий из мыслей, чувств и ощущений; а также из воспоминаний и представлений о «ктойности» источника всех этих мыслей. Если исследовать изменчивое содержимое ума, можно заметить, что всё, что мы считаем своим Я, непостоянно. Всё, что переживается, находится в постоянном потоке перемен. То, что я называю собой, само сознание – это процесс. Так может ли другой быть иным?! Всякая мысль, всякая эмоция и всякий опыт, который имеет начало, имеет и конец. Каждый миг удовольствия, каждый миг боли, любой чувственный опыт – непостоянны. Стоит ли удивляться, что часто нашему образу себя не на что опереться, он не может найти твёрдой точки опоры. Пытаясь придать устойчивость этому непрерывно меняющемуся течению, мы теряем гибкость и уверенность.
Если я спрошу вас, что вы подразумеваете, когда говорите «Я есть», ум мгновенно отреагирует, выдав в ответ дюжину недолговечных определений – я есть то или это: я – плотник, я – мать, я – духовное существо, я – женщина, я – герой, я – отец. Но всякий раз, когда наше исходное переживание «я-есть-ности» отягощается определениями, мы ощущаем неподлинность этих слов и начинаем понемногу чувствовать, будто нас заколачивают в гроб. Все эти определения – «я есть то или это», за которые мы цепляемся, отражают наши искажённые представления о правильности, в них – тупик для нашего духа. Когда мы так или иначе определяем свою исконную есть-ность, мы отказываемся от бескрайнего потока бытия в пользу управляемости и почти полной предсказуемости. Однако любые определения «я-есть-ности» непостоянны, и корень нашего непрерывного страдания – привязанность к ним. Всё, что скрывает под собой нашу подлинную идентичность, любые определения Я, усиливают нашу печаль, наш ужас перед смертью и утратами, а также наш страх отношений.
Когда мы пытаемся дать более основательный ответ на вопрос «Кто я?», то обнаруживаем, отбросив с десяток вариантов, что нет ничего необусловленного и неизменного, ничего достаточного устойчивого, на что мы могли бы опереться. Поэтому, вглядываясь глубже и глубже, мы извлекаем на свет мысль за мыслью, чувство за чувством, ощущение за ощущением в поисках чего-то постоянного, устойчивого, с чем можно отождествить себя, – чтобы утвердить своё существование.
Но в процессе исследования смысла «Я есть» рано или поздно у нас возникает понимание, что нам не обнаружить того, чего мы ищем, в своём ничтожном я – мы можем обрести это лишь в безграничности бытия, в самой я-есть-ности. Я относится к области личности, но я-есть-ность универсальна. По существу, если выражаться «грамматически правильно», можно сказать, что Я выражает «личное и непостоянное», а есть – «универсальное и безмерное».
Все переживания нашей жизни отличаются непостоянством, кроме одного. С того момента, как человек начал осознавать себя, – неважно, произошло это в утробе, у груди матери или позавчера, – он испытывает одно непрекращающееся переживание: переживание чистого бытия. Когда мы спокойно садимся и отпускаем все другие переживания, это ощущение остаётся. Пребывая в центре этого сияющего присутствия, мы ощущаем, что мы не ограничены своим изменчивым Я. Освобождаясь от мыслей, с помощью которых мы пытаемся определить его, освобождаясь от чувств, которые пытаются им завладеть, мы непосредственно соприкасаемся с этим бесконечным переживанием, вибрирующим в центре каждой клетки. Мы исследуем это чувство присутствия, которое позволяет нам ощущать своё существование.
Тем не менее, если бы я попросил вас определить это чувство, ответить – кем вы в конечном итоге являетесь, вероятно, вам бы пришлось искать ответ в глубинах этой безымянной таковости, внутри «гула протяжённости», самого звука дыхания – тихого возгласа бесформенной сущности, обретающей форму. Когда дыхание отчуждается от себя в поисках имени для той силы, что одушевляет наш тело и ум, выходя за их пределы, в конечном итоге это отчуждение заканчивается отчаянием.
Рождается ли этот звук? Умирает ли он? Или это океан, который порождает эти волны? В котором замирает каждая волна?
Это фундаментальное чувство присутствия, этот звук – единственное жизненное переживание, которое остаётся неизменным. Это пространство, в котором происходят перемены. Это звучание нашей универсальной я-есть-ности – единственное, что постоянно в гуще переменчивых жизненных противоречий.
У всех людей разное Я, но я-есть-ность не знает различий. В сущности, переживание я-есть-ности, чистого бытия, неизменно. Сейчас оно такое же, как и в возрасте трёх, тридцати трёх, восьмидесяти трёх лет. Все существа – и Аттила, и Мать Тереза – одинаковым образом переживают я-есть-ность, этот простой звук, изначальное бытие.
Итак, в поисках всё более и более глубоких ответов на вопрос «Кто Я?», становится очевидным, что непостоянные определения, которые мы даём Я, не могут надолго нас удовлетворить. Мы свободны только в переживании я-есть-ности. Здесь, в сердцевине опыта, где рождается сознание, звучит бесконечное бытие.
Когда мы погружаемся в исследование чувства этой безграничной таковости, то обнаруживаем саму жизнь, которая вибрирует и сияет в его центре. Тогда мы соприкасаемся с тем, у чего нет начала и конца, с бессмертием нашей изначальной природы, со своим сущностным переживанием «Я есть». Это звук беспредельного бытия, который мы называем – поскольку все слова слишком бледны для того, чтобы его описать, – Возлюбленным.
Но даже когда мы называем это переживание «звуком», мы почти развязываем священную войну. Называть то, чему нет имени, – значит заигрывать с малым умом, который склонен довольствоваться «пониманием». Понимания недостаточно. Это лишь начало. Идея Возлюбленного – словно пузырёк в бескрайнем океане.
Когда мы начинаем сознавать, что всё, кроме нашей истинной природы, непостоянно, что наша суть – это таковость «в горестном обличье», мы начинаем меньше цепляться за своё страдание, за своё Я, которое непрестанно защищается, за свою воинствующую ничтожность. Когда мы отдаёмся на волю я-есть-ности, когда мы пребываем в бытии, мы открываемся Возлюбленному, нашей единой таковости, и наблюдаем, как всякое переживание отдельности растворяется в Неразделимом.
Говорят, что существует «война полов», что есть люди, которые «воюют с миром», но все столкновения происходят между Я и другим. Другой – это основание для любой жестокости, любого фанатизма и войны. Чтобы навредить человеку, солгать ему, украсть у него, убить его, нужно воспринимать его в качестве другого – представителя другой расы, другого пола, других политических взглядов, другой народности, другой нравственности, другой религии, обладателя другой личности. Можно заметить, что, когда малый ум проецирует недоверие к себе на других, становится легко воспринимать конкретного человека как отличного от себя: как того, кто не является членом нашей семьи, нашим другом, возлюбленным, человеком как таковым, чувствующим существом.
Тогда мы понимаем, что наше отношение к другому – это наше отношение к себе: другая сторона я-естьности. Насколько сурово мы судим других, настолько же сурово мы судим и себя. Слова Иисуса «Не судите, и не судимы будете» – это не пустое морализаторство. Он понимал, что оценивающий ум не знает различия между «Я» и «другим». Этот ум просто презирает всё, что не вписывается в его представления о себе.
Исследование переживания я-есть-ности позволяет прекратить войну между Я и другим. Подобно Арджуне из «Бхагавад-гиты», мы оказываемся посередине между двумя воюющими кланами, изучая их планы и оборонительные сооружения. Мы видим, что война – это проявление нашего незримого горя. Война заканчивается, когда мы начинаем исследовать свой страх: мы боимся, что Я по своей сущности отличается от другого. Мы понимаем, что когда ты говоришь «Я» и я говорю «Я», поднимаются флаги, гремят трубы, и солдаты обнажают оружие. Также возникает понимание, что, когда мы вместе пребываем в я-есть-ности, между нами воцаряется мир. Пространство между двумя существами – как бы далеки они ни были – наполняется добротой и благими устремлениями. Мы больше не пытаемся «сохранять своё пространство», но непосредственно соприкасаемся с безымянной таковостью – дыханием Возлюбленного.
В традиции дзен-буддизма учитель иногда демонстрирует ученику два предмета, скажем, колокольчик и книгу, и спрашивает его: «Скажи, одинаковы эти предметы или различны?» Если ученик отвечает «одинаковы», он ошибается. Однако сказать, что предметы различны – тоже ошибка. Один древний дзен-буддийский мудрец говорил: «Из-за таких разграничений небо всегда остаётся отделённым от земли». Во многих случаях адекватно ответить на этот вопрос – значит просто позвонить в колокольчик или прочесть фрагмент из книги. Эти предметы просто такие, какие есть. Их глубинная сущность едина, хотя и проявляется внешне различным образом. В каждом из них под маской скрывается природа Будды. Каждому из них можно дать определение. Каждый является иным точно так же, как и другой.
