Стивен Крейн – Третья фиалка (страница 27)
— Да говори же!
— Ну… да, она действительно привлекательна.
— То-то и оно, — понуро произнесла Флоринда, — то-то и оно.
Они немного помолчали, потом девушка кашлянула и безразлично заметила:
— Ты думаешь, Билли она нравится?
— Думаю, да. В определенном смысле.
— Еще как нравится! — стояла на своем Флоринда. — Что ты хочешь сказать этим «в определенном смысле»? Тебе хорошо известно, что Билли день и ночь думает о ней.
— Известно? Откуда?
— Не прикидывайся, Пенни, все ты знаешь. А говоришь так, только чтобы меня подбодрить. Да?
— Нет!
— И все же, Пенни, почему ты ко мне так добр? — с благодарностью в голосе спросила Флоринда.
— Не глупи, лично мне не кажется, что я к тебе так уж добр.
— Но ведь это действительно так, Пенни. Ты совсем не подтруниваешь надо мной, как другие ребята. Просто стараешься быть ко мне отзывчивым. Значит, по-твоему, она действительно красива, да?
— Никто над тобой не подтрунивает, — сказал Пеннойер.
— Так красива или нет?
— Слушай, Кутерьма, давай больше не будем об этом, хорошо? А то заладила одно и то же. Не утомляй меня!
— Нет, Пенни, скажи честно: она красива или нет?
— Будь оно все проклято! Ну, хорошо, я тебе скажу: нет, нет и нет!
— Вот тут, Пенни, ты врешь. Признайся, ты ведь отрицаешь это только потому, что разговариваешь со мной. Не надо. Ответь, ты считаешь ее красивой?
— А ты? — глухо прорычал Пеннойер, доведенный до белого каления.
Флоринда помолчала, опустила глаза, полюбовалась желтыми отражениями огней на плитах мостовой и наконец сказала:
— Да.
— Что — да? — резко бросил Пеннойер.
— Да, она… да, она красива.
— И что из этого следует? — воскликнул Пеннойер, пытаясь одним махом закрыть дискуссию.
— Билли думает о ней день и ночь, — произнесла Флоринда с таким видом, будто констатировала факт.
— Откуда ты знаешь?
— Не злись на меня, Пенни. Ты… ты…
— Я и не злюсь. Вот досада, а! Какая же ты все же глупышка, Кутерьма! Об одном тебя прошу: ради бога, не разрыдайся посреди улицы! Я не сказал тебе ничего, чтобы так расстраиваться. Ну же, давай соберись!
— Не бойся, я не расплачусь.
— Конечно же нет, просто мгновение назад мне показалось, что у тебя из глаз вот-вот брызнут слезы. Вот дурочка!
Глава XXVII
Когда город накрыло снегом, камни мостовых, стоптанные мириадами ног, пусть и очень отдаленно стали напоминать валуны в молчаливых лесах, где снежинки сначала весело носятся среди зарослей болиголова, а потом мягко опускаются землю.
Хокер сидел в своей студии, курил трубку, задумчиво похлопывая себя по коленке ладонью, и недовольно смотрел на оконченную картину. Потом вдруг со злобным криком вскочил, отвернулся, еще раз через плечо бросил взгляд на свое творение и громко выругался. После чего стал вышагивать взад-вперед, жадно затягиваясь и время от времени поглядывая на полотно, беспомощно взиравшее на него с подрамника.
Появившийся в мастерской Холланден при виде этой великой скорби застыл как вкопанный.
— Что случилось? — спросил он.
Хокер ткнул пальцем в холст:
— Дурацкая картина! Я от нее устал. Гроша ломаного не стоит, черт бы ее побрал!
— Как это?
Холланден подошел ближе, встал перед холстом и окинул его критическим взглядом:
— Как это? Ты же говорил, это твоя лучшая вещь!
— Какое там лучшая! — замахал на него руками художник. — Это же убожество! Это же ужас! Говорю тебе, хотел одно, а сделал совсем другое. Реализовать первоначальный замысел мне так и не удалось. Вот что в ней хорошего? Это? — протянул он к картине указующий перст. — Или, может, это? Мазня! Как же я от нее устал.
— Да уж, твое состояние иначе как премилым не назовешь, — вздохнул Холланден, на этот раз окидывая критическим взглядом уже не картину, но самого художника. — Что это на тебя нашло? Клянусь, ты ведешь себя как последний болван!
— У меня ничего не получается! — простонал Хокер. — Я не могу писать, черт бы меня побрал! Я бездарь! Холли, скажи, для чего я пришел в этот мир, а?
— Чтобы стать дураком, — миролюбиво ответил Холланден. — Чтоб мне сдохнуть, если я когда-нибудь видел еще одного такого идиота, как ты. И все потому, что она не…
— Дело не в ней. Она не имеет к этому ни малейшего отношения, хотя я прекрасно знаю, что… что…
— Ну что же ты, продолжай.
— …хотя я прекрасно знаю, что ей нет до меня никакого дела. Но она здесь ни при чем. Вся проблема в том, что я не могу писать. Ты только посмотри на этот холст! Помнишь, сколько я вложил в него мыслей и сил? Да будь все проклято!
— Ты что, с ней поссорился? — озадаченно спросил Холланден. — Я не знал…
— Конечно же не знал, — насмешливо воскликнул Хокер. — По той простой причине, что я ни с кем не ссорился. Говорю тебе — дело не в ней! Хотя я и знаю, что ей до меня дела не больше, чем до гнилого помидора. Кто я для нее? — с вызовом воскликнул он. — Кто я такой, чтобы представлять для нее интерес?
— Не знаю, — отозвался Холланден. — Не знаю, поэтому и не спрашивай. Знаю лишь, что женщины лишены коллективной логики, и для мира это величайшее благо. Единственное, что превосходит собой все многообразие общественных форм, это разум женщины. И уж тем более женщины молодой. Конечно, порой представительницы слабого пола все же могут руководствоваться логикой, но позволь ей хоть раз к ней прибегнуть, и она будет раскаиваться в этом до конца своих дней. Так что безопасность и гармония этого мира покоятся на нелогичном женском мышлении. Мне кажется, что…
— Пошел к черту! — перебил его Хокер. — Мне глубоко наплевать, что тебе там кажется. Лично я уверен только в одном — ей нет до меня никакого дела!
— Мне кажется, — продолжал развивать свою мысль Холланден, — общество поступает правильно, бросая вызов законам природы. Но есть одно обстоятельство, изменить которое не под силу никому. Это нелогичный женский ум, который мы должны считать благом. Он, слава богу…
— Пошел к черту! — вновь воскликнул Хокер.
Глава XXVIII
Вновь войдя в комнату с большими окнами, Хокер с горечью поглядел на канделябр. А когда сел, уставился на него враждебно.
На улице чистили снег. Скрежет лопат по камням мостовой раздражающе влетал Хокеру прямо в уши, звук этот был сродни
— Я пришел сказать… — начал он. — Я пришел сказать, что уезжаю.
— Уезжаете! — воскликнула она. — Но куда?
— Пока не знаю. Видите ли, пока я пребываю в нерешительности. Думаю провести зиму в одном из южных штатов. Сейчас для меня главное уехать, а куда именно — буду решать потом. Но знаю точно, что далеко.
— Нам будет очень вас не хватать, — заметила она. — Мы…
— Я пришел попрощаться, опасаясь, что могу уехать в любой момент, — продолжил он. — Порой со мной такое бывает. Боюсь, вы совсем скоро меня забудете, но хочу сказать, что…
— Постойте, — не без некоторого удивления произнесла девушка, — вы говорите так, будто покидаете нас навсегда. Вы что же, решили больше не возвращаться в Нью-Йорк?
— Боюсь, вы меня неправильно поняли, — сказал он. — Я так торжественно обставил свое прощание только потому, что для меня это событие представляется в высшей степени важным. Возможно, когда-нибудь вы вспомните, что я за вами ухаживал. Вы и сейчас мне небезразличны, поэтому мне не остается ничего другого, кроме как уехать. Далекодалеко, чтобы… Вы меня понимаете?
— Но ведь и в Нью-Йорке можно уехать далекодалеко, — заметила она.