Стивен Крейн – Рассказы о войне (страница 8)

Девушка услышала испуганный голос матери, позвавшей ее из своей комнаты.

– Мэри! – Она поспешила на зов, осознав, что из-за волнения на какое-то время совершенно забыла о существовании своей матери.

Пожилая женщина все еще лежала в кровати. Ее лицо раскраснелось, а на вспотевшем лбу появились новые морщины. В панике оглядываясь, она начала плакать.

– Ох, мне дурно… как мне дурно! Эти солдаты уже уехали? Уехали?

Девушка осторожно поправила матери подушку.

– Нет, мама. Они пока здесь. Но они ничего не испортили, как мне кажется. Может, ты поешь что-нибудь?

Мать отмахнулась от нее с нетерпеливостью, характерной для больных.

– Нет, не надо, оставь меня в покое. У меня голова раскалывается, и ты прекрасно знаешь, что во время этих приступов мне ничего не помогает. Это все эти волнения, вот от чего они начинаются. Когда уже они уедут? Послушай, не уходи никуда. Держись поближе к дому.

– Я буду здесь, рядом с тобой, – сказала девушка. Она сидела в полумраке и прислушивалась к бесконечным стонам матери. Когда она пыталась пошевелиться, мать сразу окрикивала ее. Если она спрашивала, как ей облегчить страдания матери, та сразу ее перебивала. Каким-то образом то, что она просто молча сидела рядом со страдающей матерью, казалось, облегчало ее состояние. Поэтому она с покорностью подчинилась. Иногда мать задавала вопросы о том, как обстоят дела, и, хотя она старалась все подробно рассказывать и по возможности успокаивать и не тревожить ее, ее ответы всегда не нравились больной женщине и вызывали только возгласы сердитого нетерпения.

Наконец, женщина заснула тем сном, которым спят уставшие от тяжелой работы люди. Девушка осторожно встала и вышла в кухню. Выглянув в окно, она увидела, что те четверо солдат все еще были у дверей сарая. Небо на западе светилось желтым. На его фоне некоторые стволы деревьев казались нарисованными чернилами. Солдаты, окутанные клубами голубоватого дыма, сновали вокруг костров в саду. Поблескивала сталь.

Девушка теперь сидела в кухне и смотрела на улицу, где опускались сумерки. Солдаты зажгли фонарь и повесили его в сарае. В его лучах очертания часового казались гигантскими. В саду пофыркивали лошади, и был слышен гул голосов. Иногда мимо дома проезжали небольшие группы солдат. Девушка слышала резкие окрики часовых. Она достала что-то из еды и, стоя у окна, ела руками. Она так боялась, что сейчас что-нибудь произойдет, что не оставляла своего поста ни на минуту.

Она во всех подробностях вспоминала то, что видела внутри сарая. Она подумала об отверстиях от сучков в досках с задней стороны ящика, но поняла, что заключенные в нем солдаты не смогли бы сбежать через них. Она вспомнила о кое-каких прорехах в крыше, но они тоже бы не помогли. Столкнувшись с этой неразрешимой проблемой, она почувствовала, что ее идеалы и мечты рушатся, как карточный домик.

В какой-то момент она решила, что нужно, по крайней мере, сходить на разведку. Уже была ночь. Все за пределами кругов света от фонаря в сарае и костров казалось массами тяжелой, таинственной черноты. Она сделала два шага к двери, но затем остановилась. Девушка вдруг вспомнила о всех бесчисленных опасностях, что подстерегали ее, вернулась к окну и замерла, дрожа. Наконец, она быстро подошла к двери, открыла ее и бесшумно выскользнула в темноту.

Мгновение она всматривалась в окружающий мрак. Костры солдат казались нарисованными на какой-то огромной картине – оттенки красного на черном холсте. Все еще был слышен гул голосов. Девушка медленно пошла в противоположную сторону. Ее глаза были устремлены в одну точку; каждый раз, прежде чем сделать шаг, она с секунду вглядывалась в темноту перед собой. Ее горло сжалось, будто она была готова в любой момент вскрикнуть от страха. Высоко в ветвях деревьев был слышен голос ветра, напевавшего песню ночи, тихую и печальную – стон бесконечной, невыразимой печали. Ее собственное огорчение, тяжелое положение солдат в сером – эти переживания, а также все, что она знала или представляла о горе, – все это было выражено в тихом плаче ветра в кронах деревьев. Сначала ей захотелось зарыдать. Эти звуки будто напоминали о неумолимой судьбе и ничтожности человеческих усилий. Но затем деревья и ветер придали ей сил, говоря о самопожертвовании и бесстрашии, о суровых лицах тех людей, которые не бледнели, когда наступало время выполнить Долг.

Она часто посматривала на темные фигуры, которые время от времени двигались в свете у двери сарая. Раз она наступила на ветку, и, как это всегда бывает, та невыносимо громко хрустнула. Но на этот шум часовые у сарая не обратили внимания. Наконец, она оказалась у задней стенки сарая, там, где могла видеть отверстия от сучков в досках, через которые сочился свет изнутри. Едва дыша от волнения, она подкралась ближе и заглянула в одно из них. Он еще не успела ничего толком рассмотреть, как в ужасе отпрянула, потому что ранее такой спокойный и жизнерадостный часовой у двери сыпал грубыми фразами, громоздя одно ужасное ругательство на другое, хотя речь шла всего лишь о его лошади.

– Уж ты мне поверь, – убеждал он невозмутимого пленного в сером. – Да во всей вашей чертовой армии нет лошади, которая могла бы пробежать сорок миль наравне с этой маленькой кобылой!

Когда в кромешной тьме снаружи Мэри осторожно вернулась к отверстию в доске, трое солдат у сарая вдруг тихо заговорили:

– Ш-ш-ш! Тише, Пит, лейтенант идет, – Часовой, вероятно, собирался продолжить свой пылкий монолог, но, услышав это предупреждение, внезапно принял надлежащую позу.

Высокий и стройный офицер с гладко выбритым лицом вошел в сарай. Часовой старательно отдал ему честь. Офицер окинул сарай внимательным взглядом.

– Все в порядке?

– Так точно, сэр.

Глаза офицера казались парой кинжалов. От носа до уголков рта у него были глубокие морщины, которые придавали ему слегка неприятный вид, но в его лице также была какая-то особая задумчивость, как у поглощенного учебой студента, что совершенно противоречило хищному выражению его взгляда, который замечал все.

Внезапно он указал куда-то длинным пальцем и спросил:

– Что это?

– А, это? Думаю, это ящик для корма.

– А что в нем?

– Не знаю, Я…

– А должен знать, – резко перебил офицер. Он подошел к ящику, откинул крышку, запустил внутрь руку и достал пригоршню корма. – Ты должен знать, что и где находится, раз охраняешь пленных, – добавил он, нахмурившись.

Пока происходили эти события, девушка чуть не упала в обморок. Она ослабевшими руками шарила по доскам, ища, за что бы ухватиться. Смертельно побледнев, она наблюдала, как офицер опускает в ящик руку, в которой, в конце концов, оказалась лишь пригоршня корма. Этот неожиданный результат совершенно ошеломил ее. Она до глубины души была поражена тем, что трое крупных мужчин превратились в горсть корма.

IV

Может показаться странным, что отсутствие трех солдат в ящике для корма в момент его проверки строгим лейтенантом скорее напугало, чем обрадовало девушку. То, о чем она молилась, произошло. Очевидно, что этим людям, вопреки всей вероятности, было даровано спасение, но ее главным чувством был страх. Ящик оказался ужасной и таинственной машиной, похожей на ловушку какого-то злого волшебника. Ей казалось, что она наяву видит, как три загадочных солдата, как призраки, уплывают прочь в воздухе. Она с опаской оглянулась назад, но когда глаза привыкли к свету фонаря, увидела только темный склон холма, раскинувшегося перед ней в торжественной тишине.

Сарай теперь обладал для нее какой-то загадочной притягательностью, ведь в нем стоял этот удивительный ящик. Когда она снова заглянула в отверстие от сучка, на нем сидел спокойный пленный в сером, небрежно постукивая по нему пятками и как будто совсем не считая его чем-то особенным. Часовой тоже смотрел на ящик, держа на сгибе руки карабин. Он широко расставил ноги и о чем-то размышлял. Снаружи доносились тихие голоса трех других солдат. Строгого лейтенанта уже не было.

Дрожащий желтый свет фонаря отбрасывал на фигуры солдат жуткие колеблющиеся тени. Клубы мрака окутывали обычные предметы таинственным одеянием. Крыша сарая была непроницаемо черной, за исключением тех мест, где в черепице светились небольшие трещины. Старина Санто часто и громко стучал копытом. Стук каблуков пленного был похож на грохот какого-то барабана. Когда солдаты поворачивали головы, их глаза казались неестественно белыми, а лица восковыми и ненастоящими. И посреди всего этого стоял загадочный ящик, невозмутимый и окутанный удивительной тайной.

Внезапно внизу, под ногами, девушка услышала какой-то хруст, как будто там молчаливая и очень осторожная собака возилась с дерном, покусывая его. Она в ужасе отшатнулась – без сомнения, сейчас эти необъяснимые события получат какое-то жуткое продолжение. Бежать она не могла, потому что происходящее полностью лишило ее сил. Один ужасный случай за другим приковали ее ноги к земле. Пока она смотрела туда, откуда, казалось, исходили эти звуки, в ее сознании промелькнуло смутное, сладостное видение – ее безопасная маленькая комната, в которой она обычно спала в этот час.

Тихие царапающие звуки продолжались с частыми паузами, как будто эта невидимая собака прислушивалась. Сначала, когда девушка впервые оторвала взгляд от отверстия в стене сарая, перед ней предстала сплошная бархатная чернота, но затем постепенно предметы обрели тусклые очертания. Теперь она могла видеть, где верхушки деревьев соединялись с небом, а очертания сарая казались ей окрашенными в густой пурпур. Ей все время хотелось закричать, но горло будто сдавила невидимая рука. Она смотрела вниз с выражением человека, который наблюдает за зловеще шевелящейся травой, по которой ползет змея.