Стивен Коэн – Бухарин. Политическая биография. 1888 — 1938 (страница 65)
Хотя литературные дискуссии не соответствовали политическим разногласиям внутри партии и не имели к ним отношения, Бухарин считал, что и в этом случае аналогичные принципы находятся под угрозой. Представители ВАППа, заявил он, исходят из «монополистического принципа» и, таким образом, занимают «в литературной политике место, занятое Преображенским в экономической политике». И так же как принцип «сверхмонополии» в экономике приводит к упадку в промышленности и сельском хозяйстве, точно так же монополизм есть «лучший путь для разрушения пролетарской литературы». Хотя Бухарин проповедовал четкую партийную ориентацию «во всех областях идеологической и научной жизни, даже в математике», он никогда не одобрял «установления канонов» или «подавления» соперничающих тенденций. Ни в каких случаях партия не должна «сжимать всех в один кулак»; при всех обстоятельствах она должна «дать возможность соревнования». Как и в своей политике по отношению к упорствующим крестьянам, большевики должны были завоевать доверие непролетарских писателей, не «бить их дубинкой до бесчувствия» и не «зажимать их в тиски» {797}. Здесь, как и в других областях внутренней политики, он призывал к прогрессу через многообразие, убеждение и мирную конкуренцию и выступал против липовых достижений, полученных посредством политических репрессий.
Подчеркивание необходимости гражданского мира, законности, сдержанности и терпимости со стороны государственного аппарата и применение методов убеждения (все, что Бухарин определял как «нормализацию») представляло крутое изменение взглядов по сравнению с его позицией 1920 г., когда он прославлял «пролетарское принуждение во всех его формах». Очевидно, что новые политические соображения Бухарина находились под сильным влиянием его экономической программы. Развитие, основанное на рыночных отношениях, превращении крестьянина в эффективного рыночного производителя и потребителя, было несовместимо с правительственным произволом, который, как он неоднократно доказывал, находится «в полном противоречии с потребностями хозяйственного развития и развития крестьянского хозяйства». К крестьянину, которому предлагают хозяйствовать рационально, уже нельзя применять прежнюю практику, когда «сегодня брали одно, завтра — другое, сегодня издавали один приказ, завтра… — другой…»; «развитие товарооборота возможно только при
Однако за его новыми политическими установками скрывалось нечто большее. Он снова был обеспокоен тем, что в большевистской однопартийной системе заложена потенциальная возможность тирании. Различными способами он предостерегал против произвола властей. Произвол был типичной чертой безраздельного господства царского чиновничьего аппарата в крестьянской России, это была постоянная тема, к которой обращалась русская радикальная мысль XIX столетия, она служила Бухарину в качестве напоминания и предостережения {799}. Он уподоблял произволу «остатки военного коммунизма»; деятельность партийных должностных лиц, считавших, что они располагают «абсолютным иммунитетом»; психологию «я делаю то, что мне нравится»; надменное «чванство» тех большевиков, которые утверждают, что они «соль земли»; и позицию, согласно которой руководство партии предполагает «грубое обращение» с каждым, кто не является членом ВКП(б) или комсомольцем {800}. В рамках своей приверженности партийной диктатуре Бухарин понимал опасность, присущую политической монополии, опасаясь нового деспотизма, вызванного узаконенным произволом.
Эти опасения были связаны, как мы видели, с его этическим пониманием большевизма, а также с тем, что он проводил различие между злостным «бюрократизмом» и бюрократией как организационной необходимостью. Произвол был, по его мнению, психологией и образом действия «оторванной от масс» бюрократии, которая была заклеймлена Лениным в «Государстве и революции». В 20-х гг. существовала угроза того, что Бухарин называл «новым государством чиновников», управляющих без достаточных на то полномочий. То был призрак «нового класса». Когда левые говорили о возможном перерождении большевизма, они имели в виду «мелкобуржуазные влияния» или жесткую регламентацию партийной жизни. Бухарин также опасался последнего, но, с его точки зрения, произвол большевистского чиновничества действительно предвещал перерождение партии:
Для всей нашей партии и для всей страны одной из главных возможностей действительного перерождения являются остатки произвола для каких-нибудь привилегированных коммунистических групп. Когда для группы коммунистов закон не писан, когда коммунист может свою тещу, бабушку, дядюшку и т. д. тащить и «устраивать», когда никто не может его арестовать, преследовать, если он совершил какие-нибудь преступления, когда он разными каналами может еще уйти от революционной законности, это есть одно из крупнейших оснований для возможности нашего перерождения {801}.
Бухарин знал, что одних предостережений против злоупотребления властью недостаточно. Пока у него была такая возможность, он способствовал деятельности независимых «добровольных организаций», которые могли бы заполнить «вакуум» между партией-государством и народом. Кооперативы и литературные объединения и даже общества борьбы с алкоголизмом и шахматные клубы — все эти «вспомогательные организации» в совокупности могли обеспечить прямую связь с массами, поощрять инициативу масс снизу, открыть «каналы», через которые общественное мнение могло бы оказывать влияние на правительство, а правительство, в случае необходимости — сплачивать вокруг себя население.
Бухарин, очевидно, надеялся, что тысячи таких «народных ассоциаций», помимо того что они явятся преградой против новой бюрократической тирании, могли бы исправить вред, причиненный «вырождением социальной структуры» в 1917–1921 гг., связать раздробленную нацию в единое общество, расширить и укрепить народные основы большевистской диктатуры {802}
Убежденный в том, что «добровольные организации» представляют собой «небольшие составные части» советской демократии, он прежде всего беспокоился (конечно, и по экономическим соображениям) и о том, чтобы кооперативы были подлинно добровольными и выборными обществами, а не просто слепками с государственных учреждений {803}. Но особенно он покровительствовал зарождавшейся организации рабочих и крестьянских корреспондентов, журналистов-любителей, которые со своих рабочих мест присылали корреспонденции и очерки в районные и центральные газеты; таких рабселькоров насчитывалось в 1925 г. свыше 189 тыс. человек. Действуя под покровительством «Правды», это движение вызывало особый интерес Бухарина и находилось под его влиянием. В течение пяти лет он вел неравную борьбу против тенденции к превращению рабочих корреспондентов в «слой чиновников». Считая, что они должны быть больше, чем просто «граммофоном, зеркалом того, что происходит в низах», он тем не менее доказывал, что «бюрократизация» подорвет их «основную функцию» — быть «антенной», передающей правительству настроения народа и сообщающей о проявлениях его недовольства; бюрократизация лишила бы их насущной свободы критиковать чиновничество {804}. Позднее сталинистские оппоненты выдвинут обвинение, что это типичная бухаринская «оппортунистическая» философия, преклоняющаяся перед «отсталостью и недовольством масс». В ответ на это и на происходившую тем временем бюрократизацию советского общества Бухарин снова откликается лозунгом: «Все возможные рабочие ассоциации должны всеми средствами избегать бюрократизации» {805}.
Во многих отношениях политическая философия Бухарина отражала социальную реальность нэповского общества. Будучи убежденным сторонником однопартийной системы, он стоял за большевистскую «гегемонию» в экономической, культурной и идеологической областях жизни; в то же время он относился терпимо и даже одобрительно к плюрализму, который был характерен для них в годы нэпа. Озабоченный признаками появления «нового Левиафана» и с тревогой вспоминая эксцессы «военного коммунизма», он противился деятельности тех, кто добивался, чтобы «низовые организации» диктатуры были вездесущими и всесильными, а другие социальные институты — стали орудием этих организаций {806}. Не выступая больше в поддержку «огосударствления», Бухарин был наименее «тоталитарным» большевиком. Его вера в то, что руководство может добиваться согласия, применяя воспитательные методы, а не деспотические, его вера в методы «товарищеского убеждения» в большей мере, чем в методы насилия, вера в возможность социальной гармонии — все это объяснялось положением преимущественно безграмотной страны, изнуренной гражданской войной. Наиболее благожелательные оппоненты Бухарина иногда указывали, что он ошибался, потому что предлагал мягкие решения по крутым проблемам индустриализации и модернизации. Такие обвинения будут выдвинуты против него снова в 1928–1929 гг., когда он станет лидером правой оппозиции. Можно было не без основания напомнить по этому поводу слова апостола Матфея: «…и поставит овец по правую свою сторону, а козлов по левую».