Стивен Коэн – Бухарин. Политическая биография. 1888 — 1938 (страница 55)

Бухарин стремился определить этику социалистической индустриализации, обязательную норму, позволявшую отделять допустимое от недопустимого. Убежденный, что советский опыт должен быть рассмотрен в зеркале истории капитализма, и желая, чтобы отражение было более гуманным и благотворным, равно как и более эффективным, он считал осуществление советского опыта величественным деянием. Может ли Советская Россия провести индустриализацию, избегая жестокостей, присущих капиталистической модели? Если нет, то он, по-видимому, предполагал, что не социализм явится результатом. Средства отразятся на цели. «Мы не желаем гнать железной метлой середняка в коммунизм, подталкивая его пинками военного коммунизма», — пояснял он в январе 1926 г. Это должно было стать и стало теперь «неверным, неправильным и негодным с точки зрения социализма». Большевики были «зачинателями, но мы не производили экспериментов, мы — не вивисекторы, которые ради опыта ножиком режут живой организм, мы сознаем свою историческую ответственность…» ^{654}.

Особое понимание Бухариным исторической роли большевизма является важным в его усилиях противостоять антикрестьянской политике (и, как мы увидим, объясняет его одобрение первоначальных экономических мероприятий). Он взволнованно осуждает «сторонников третьей революции» как защитников «погромов», обличает «чудаков, которые предложили бы объявить крестьянской буржуазии „Варфоломеевскую ночь“» ^{655}. Это проливает также свет на его крайнюю реакцию против идей Преображенского, против его аналогий с грабежами и экспроприацией в прошлом, в чем Бухарин увидел не переход к «первоначальному социалистическому накоплению», а постоянную систему эксплуатации «на расширенной основе». «Положения, сформулированные Преображенским, — утверждал Бухарин, — только в одном случае… оказались бы правильными… когда речь шла бы не о движении к бесклассовому коммунистическому обществу, а к закреплению пролетарской диктатуры навеки, к консервированию господства пролетариата и притом к его вырождению в действительно эксплуататорский класс. Тогда понятие эксплуатации было бы безоговорочно правильно в применении к такому строю. Равным образом было бы правильным также и определение мелкобуржуазного крестьянского хозяйства как, с позволения сказать, пролетарской колонии».

Но, спрашивал он риторически, «можно ли… назвать пролетариат эксплуататорским классом?.. Нет! И тысячу раз нет! И вовсе не потому, что это „плохо звучит“… А потому, что такие имена не соответствуют… объективной действительности и нашим историческим задачам». Это значит «упускать своеобразие процесса» социалистической индустриализации, «значит не понимать его исторической сущности» ^{656}.

Независимо от этической аргументации Бухарина, в его противопоставлении капиталистического и социалистического накопления скрывалась существенная непоследовательность. Несмотря на нарисованную им мрачную картину капиталистической модели, он сознавал, что, во всяком случае, в одной стране — Соединенных Штатах — индустриализация сопровождалась процветанием сельского хозяйства ^{657}.

В действительности, видимо, несчастливая история русского крестьянства побудила его сделать обобщение об эксплуатации деревни в прошлом. Образ хищного самодержавия, угнетавшего мужика, красной нитью проходил в трудах домарксистских революционных мыслителей России, и Бухарин воспринял его. Перед Февральской революцией, вспоминал он, «наполовину разоренное крестьянство», объект «средневековых форм эксплуатации», страдало «под железной пятой помещиков» и самодержавия, которые представляли не что иное, как «огромного паразита на теле нации». Подлинным источником «паразитарной» модели, о которой говорил Бухарин, был, видимо, царизм, а не капитализм. Как он предупреждал в гневной и знаменательной полемической статье, сверхиндустриальная программа может поместить СССР в …историческом ряду «за старой Россией», с ее «отсталым, полукрепостническим сельским хозяйством, крестьянином-паупером… беспощадной эксплуатацией мужика…» ^{658}.

Хотя по очевидным причинам Бухарин никоим образом не отделял от других своих аргументов этические соображения и не называл эти соображения своим собственным именем ^{659}, они повлияли на его экономические взгляды во время дискуссий 20-х гг. Убежденность Бухарина в том, что социалистическая индустриализация должна приносить пользу крестьянским массам, была отражена в его главном экономическом положении, что «потребление масс», «нужды масс» являются «реальным рычагом развития, ускоряющим темпы экономического роста». Или, как он выразил это программно: «Наше хозяйство существует для потребителя, а не потребитель для хозяйства. Это есть пункт, который никогда не может быть забыт. „Новая экономика“ отличается от старой тем, что она приняла в качестве критерия нужды масс…» ^{660}. Это положение сочетало как этическую, так и экономическую аргументацию. Как большевик Бухарин, однако, заверял партию, что оно имеет по преимуществу экономический, а не этический смысл.

В основе дискуссии лежали, конечно, экономические проблемы. Здесь прежде всего нужно отметить, что Бухарин был согласен с Преображенским и левыми в двух важных отношениях. Во-первых, подобно другим руководящим большевикам, он считал индустриализацию самой главной целью партии. Для этого было много разных оснований: национальная гордость и обеспечение безопасности, марксистская связь индустриализации с социализмом и постоянное опасение, что пролетарский режим будет всегда неустойчив в преимущественно аграрном обществе. И подобно левым, он желал осуществления такого процесса индустриализации, в основе которого лежал бы развитой сектор производства: «Наш становой хребет, база социалистической промышленности — металл» ^{661}.

Во-вторых, как Бухарин, так и Преображенский считали, что советская индустриализация должна основываться, главным образом, на внутренних ресурсах ^{662}. Более того, Бухарин соглашался, что индустриализация требовала перемещения средств из сельскохозяйственного сектора в государственный промышленный сектор, то есть того, что Преображенский называл «перекачкой» из крестьянской экономики. Действительные разногласия, как настойчиво утверждал Бухарин, касались методов и пределов этой «перекачки»:

Было бы неправильно рассуждать так, что промышленность должна расти только за счет того, что производится в рамках этой промышленности. Но весь вопрос заключается в том, сколько мы можем взять с крестьянства… в какой мере мы можем эту перекачку вести, какими методами, где пределы этой перекачки… чтобы получить наиболее благоприятный результат… Здесь разница между нами и оппозицией. Товарищи из оппозиции стоят за перекачку сверх меры, за такой усиленный нажим на крестьянство, который… экономически нерационален и политически недопустим. Наша позиция состоит вовсе не в том, что мы отказываемся от этой перекачки; но мы гораздо более трезво учитываем то, что подлежит учету, то, что хозяйственно и политически целесообразно ^{663}.

Суть бухаринских возражений Преображенскому и основа его собственной экономической программы заключались в убеждении, что индустриальное развитие зависит от расширения рынка потребления. Он первый выдвинул этот вопрос в иносказательной форме весной 1924 г., в серии теоретических статей, казалось, не связанных с развернувшимися в партии дебатами. Одной из мишеней его полемики был экономист Михаил Туган-Барановский, чья ранняя теория экономических кризисов была связана с вопросами, обсуждавшимися в партии. Обосновывая свое толкование кризисов как выражение «диспропорциональности», Туган-Барановский отрицал неизбежную зависимость между производством и потреблением масс, утверждая, что при планировании правильного соотношения между различными отраслями производства капиталистическое накопление должно расти независимо от уровня общественного потребления. Промышленность, по сути дела, говорил он, может обеспечить достаточный спрос на свою собственную продукцию. Бухарин решительно отклонил «сумасшедшую утопию» Туган-Барановского, в которой производство было обособлено от потребления. «Цепь» производства, утверждает он, всегда «кончается производством средств потребления… которые входят в процесс личного потребления…» ^{664}.

С первого взгляда его негибкий подход к аргументам Туган-Барановского казался странным. Ведь и Бухарин, в конце концов, часто подчеркивал регулирующие возможности государственно-капиталистических систем, а позднее теоретизировал насчет того, что при «чистом» государственном капитализме (без свободного рынка) производство могло развиваться бескризисно, в то время как потребление отставало бы ^{665}. Можно, пожалуй, обнаружить большой оптимизм в его настойчивых указаниях на то, что производство должно быть направлено в конечном итоге в сторону удовлетворения общественных потребностей. Во всяком случае, несколькими месяцами спустя стало ясно, что Бухарин говорил меньше о старых разногласиях, чем о новых, когда он представил свою главную экономическую аксиому: «Если дана такая система экономических отношений, где промышленность уже работала на крестьянский рынок, где она не может быть вне связи с этим рынком, то промышленная конъюнктура, темп накопления и т. д. …не может не зависеть от роста производительных сил сельского хозяйства». Бухарин, конечно, имел в виду Россию, выдвигая предположение, что «закон» Преображенского основан на программе, покоящейся на «прикладной туган-барановщине» — обвинение, которое он неоднократно повторял в 20-х гг. ^{666}.