Стивен Коэн – Бухарин. Политическая биография. 1888 — 1938 (страница 33)
При конечной оценке такой книги, как «Экономика переходного периода» (поскольку она была продуктом своего времени), следовало бы принять во внимание тогдашнее восприятие этой книги. Ее репутация пережила «военный коммунизм» благодаря новаторской трактовке Бухариным ряда проблем, которая согласовывалась со сложившейся после 1921 г. оценкой «военного коммунизма» как прискорбного, но необходимого эпизода, а именно таких проблем, как структура неокапитализма, «издержки» революции, концепция «построения социализма» и историческая ограниченность политической экономии. Хотя некоторые большевики рассматривали отдельные места книги «как спорные с марксистской точки зрения», ни один из них не отрицал того, что она имеет значительное влияние {396}.
Часть партии встретила книгу с открытой враждебностью именно потому, что она могла оказаться влиятельной. Резкая критическая статья М. Ольминского, одного из старейших членов МК, оттесненного в 1917 г. молодыми левыми, появилась вскоре после наступления нэпа. Ольминский обвинял Бухарина в отходе от марксистской политической экономии и замене ее «бухаринским методом каторги и расстрела», в «ревизии марксизма слева». В кампании за то, чтобы придать книге «общеобязательный характер» «Азбуки», он увидел дальнейшие махинации «той части партии», которая «переживала период увлечения властью» и для которой не было «ничего невозможного». Бухарин отвечал в свободной манере, выговаривая Ольминскому за его обвинения в «ревизионизме» {397}.
Поскольку «военный коммунизм» находился в то время в процессе ликвидации и дискредитации, Ольминский одержал несколько легких полемических побед. Но он ошибался или был недобросовестен, когда приписывал именно бухаринскому поколению отраженный в книге взгляд на «военный коммунизм»; ошибочность такого подхода ярко иллюстрируется частными ленинскими заметками об «Экономике переходного периода» и его «
Подавляющее большинство ленинских возражений было направлено против бухаринской терминологии. Ленин особенно чувствовал неприязнь к тому, что называл использованием богдановской «тарабарщины» вместо «человеческого языка», и к бухаринскому увлечению словами «социологический» и «социология». Каждый раз в таких случаях он помечает на полях «уф», «ха-ха», «эклектизм», а в одном месте: «Вот это хорошо, что „социолог“ Бухарин наконец (на 84 странице) поставил в иронические кавычки слово „социолог“! Браво!» {399}. Ленинские замечания отражали очень разную интеллектуальную ориентацию этих двух людей. Бухарин глубоко интересовался современной социологической мыслью (что потом покажет «Теория исторического материализма») и считал, что самые последние работы Богданова по «организационной науке» представляют интерес; Ленин инстинктивно не доверял современным школам социальной теории и всему, что было связано с Богдановым {400}. Когда Бухарин говорил о чем-либо, что это представляет теоретический интерес, Ленин воспринимал это с насмешкой. Другие ленинские возражения были более существенными. Некоторые касались разногласий по старым вопросам, таким, как структура современного капитализма; другие были справедливо направлены на те моменты аргументации Бухарина, которые были чересчур абстрактны и требовали пояснений и эмпирических доказательств. Это были вполне уместные замечания дружественного и симпатизирующего автору критика.
Но все ленинские претензии бледнеют по сравнению с восторженными похвалами, высказанными им в адрес тех разделов «Экономики», в которых сильнее всего отразились настроения «военного коммунизма».
Почти каждое место о роли нового государства, «огосударствлении» вообще, о милитаризации и мобилизации помечено ленинскими «очень хорошо», часто на трех языках, так же, как и бухаринские формулировки нарушенного равновесия и построения социализма. Поразительно, что наибольший энтузиазм Ленин проявил по поводу главы о роли принуждения. Все ее поля испещрены в высшей степени одобрительными пометками, а в конце Ленин написал: «Вот эта глава превосходна!» — суждение, которое лучше всего отражает его общую оценку книги. Он завершает рецензию надеждой, что «небольшие» недостатки исчезнут «в следующих изданиях, которые так необходимы нашей читающей публике и послужат к еще большей чести академии; академию мы поздравляем с великолепным трудом ее члена» {401}. Ольминский опасался влияния книги; Ленин приветствовал ее будущие издания. Других советских изданий не последовало, а ленинская рецензия оставалась неопубликованной.
Бухарин однажды высказался об исторической работе Покровского: «Не ошибается тот, кто ничего не делает» {402}. Это изречение вполне применимо по отношению к «Экономике». Основные недостатки книги отражали дефекты «военного коммунизма». Бухаринский анализ не касался будущих долгосрочных экономических проблем Советской России: проблем капиталовложений и накопления, отношений между промышленностью и сельским хозяйством, развития экономики в целом, количественно и качественно. Отсутствовала «проза экономического развития», по определению Ольминского. Восхваление роли нового «сознательного регулятора» не представляло собой экономической программы. По сути дела, «Экономика» касалась проблем нарушенного равновесия и издержек революции; и ошибка Бухарина, как он сам вскоре понял, заключалась в распространении этого опыта на весь переходный период. Его обвинение против социал-демократов было в такой же мере применимо по отношению к нему самому. Включая разрушительную стадию в трансформационный процесс, он также создавал впечатление, что социализм явится внезапно, как
Всякий, кто воображает, что большевики в отличие от традиционных политиков умели действовать сообща, решительно, с политической изворотливостью всякий раз, когда это было необходимо, должен вспомнить о том, как произошел отказ от «военного коммунизма». По меньшей мере шесть месяцев прошло между очевидным банкротством политики «военного коммунизма» и мартом 1921 г., когда она была наконец отброшена {404}. В конечном счете «военный коммунизм» закончился, как и начинался — ответом на кризис, а также в обстановке резких партийных разногласий, на этот раз — по вопросу о роли советских профсоюзов.
Тревога за «экономическое строительство» фактически началась в начале 1920 г., когда победа в гражданской войне казалась очевидной, только отсроченной летом и осенью неожиданной кратковременной войной с Польшей и решающей кампанией против белой армии. К январю 1921 г. было официально признано, что экономическая разруха достигла в Советской России катастрофической степени {405}. Нехватка промышленной и сельскохозяйственной продукции выросла в общенациональный общественный кризис. Измученные голодом большие города опустели; недовольство в деревне превратилось в открытую вражду к правительству; крестьяне все чаще оказывали сопротивление продотрядчикам и другим представителям власти. В стране действовали крестьянские отряды. Перед партией замаячила перспектива новой гражданской войны, и она еще больше почувствовала изоляцию от своих бывших сторонников — трудящихся масс {406}.
В реакции большевистских лидеров, как в калейдоскопе, сменялись проявления крайней решительности и полупаралича. Вожди выступали с совершенно нетипичными для них предложениями. В феврале 1920 г. Троцкий предложил заменить произвольную реквизицию зерна — основное звено «военного коммунизма» — продналогом. Хотя он и не призывал к восстановлению рыночного обращения, его предложения на год предвосхитили этот первый шаг нэпа [26]. Получив отпор со стороны Ленина и ЦК, он незамедлительно снова впал в «общепринятую ошибку», став поборником «милитаризации труда» как выхода из тупика {407}. Осинский, в то время самый заметный критик антидемократических норм в партийных и государственных учреждениях, призывал к усилению принудительных мероприятий в деревне и к проведению под государственным контролем принудительной посевной кампании. Ленин получал все более мрачные отчеты от должностных лиц на местах о положении в деревне и о последствиях бюрократической бесхозяйственности, но откликнулся лишь тем, что с оговорками одобрил план Осинского. Позднее он назначил комиссию Политбюро для рассмотрения «кризиса в крестьянстве», ничего больше не предприняв. Замена принудительной реквизиции продовольственным налогом с сохранением у крестьян излишков не обсуждалась в Политбюро до начала февраля 1921 г. {408}. Руководители все еще рассматривали «военный коммунизм» «как универсальную всеобщую и …нормальную форму экономической политики победившего пролетариата» {409}. И как бы для того, чтобы утвердиться в этой вере, они усугубили уже сделанные ошибки, национализировав в конце ноября 1920 г. все оставшиеся частные предприятия, не считая самых мелких.