Стивен Кинг – Возрождение (страница 14)

Здесь, в Харлоу, абоненты пользуются общими телефонными линиями, и мне кажется, что религия является самым мощным проводом коллективного пользования. Только представьте, какие перегрузки эти линии связи с Царством Небесным должны испытывать в воскресенье утром! А вы знаете, что меня поражает больше всего? Что каждая церковь учения Христа уверена, что только она обладает линией прямой связи со Всевышним. И я даже не упомянул о мусульманах, или иудеях, или теософах, или буддистах, или тех, кто поклоняется самой Америке так же горячо, как немцы поклонялись Гитлеру на протяжении восьми или десяти кошмарных лет.

Вот тогда люди и стали выходить из церкви. Сначала немногие с задних рядов, опустив головы и сгорбившись (как будто их высекли), потом еще и еще. Преподобный Джейкобс, казалось, не обратил на них внимания.

– Некоторые из этих сект и конфессий являются мирными, но самые крупные – и самые успешные – построены на крови, костях и криках тех, кто имел наглость не признать их представления о Боге. Римляне скармливали христиан львам; христиане расчленяли тех, кого считали еретиками, колдунами или ведьмами; Гитлер принес миллионы евреев в жертву ложному богу расовой чистоты. Миллионы людей были сожжены, расстреляны, повешены, подвергнуты пыткам, отравлены, казнены на электрическом стуле, затравлены собаками… и все во имя Бога.

Мама уже плакала в голос, но я не смотрел на нее. Я не мог. Я застыл на месте. От ужаса, да, конечно. Мне было всего девять лет. Но во мне зарождалось какое-то дикое ликование от ощущения, что наконец-то я слышу голую, ничем не приукрашенную правду. С одной стороны, мне хотелось, чтобы он остановился, но с другой – я исступленно желал, чтобы он продолжал. И мое желание сбылось.

– Христос учил нас подставлять другую щеку и любить своих врагов. На словах мы с этим согласны, но многие из нас, получив удар, стараются ответить тем же. Христос изгнал менял из храма, но все мы знаем, что эти умельцы сорвать куш никогда не исчезают надолго. И если вам приходилось участвовать в потрясающей игре в бинго, организованной церковью, или вы слышали по радио проповедника, просящего денег, то отлично знаете, что я имею в виду. Исайя пророчествовал, что настанет день, когда мы перекуем мечи на орала, но в наш нынешний темный век мы сумели перековать их лишь в атомные бомбы и межконтинентальные баллистические ракеты.

Реджи Келтон поднялся. Его лицо было настолько же багровым, насколько белым стало лицо Энди.

– Я прошу вас сесть, преподобный. Вы не в себе.

Преподобный Джейкобс не стал садиться.

– И что мы получаем за нашу веру? За все века, что мы отдали этой церкви, за все наши кровавые жертвы и дары? Заверения, что в конце всего этого нас ждет рай, а когда мы там окажемся, нам все объяснят, и тогда мы воскликнем: «О да! Вот теперь мне все понятно». Вот в чем состоит награда. Это вбивается нам в головы с самых ранних дней: Царство Небесное, Царство Небесное, Царство Небесное! Мы увидим своих потерянных детей, наши любимые матери заключат нас в объятия. Это – пряник. А палка, которой нас бьют, это ад, ад, ад! Преисподняя вечного проклятия и мучения. Мы рассказываем детям, столь же юным, как мой любимый утраченный сын, что они рискуют гореть в вечном огне, если украдут грошовый леденец или солгут о том, где промочили новые ботинки.

Не существует никаких доказательств, что после смерти есть только два этих пути, нет никаких научных подтверждений. Имеются только слова, подкрепленные нашим страстным желанием верить, что все это не напрасно. Но когда я стоял в задней комнате похоронного бюро Пибоди и смотрел на изувеченные останки моего мальчика, мечтавшего поехать в Диснейленд гораздо больше, чем попасть в рай, на меня снизошло откровение. Религия является богословским аналогом страхового мошенничества с целью наживы. Это все равно что на протяжении всей своей жизни платить страховые взносы так же исправно, как читаешь «Отче наш» – прошу прощения за каламбур, – а когда настанет время получить страховую премию, узнать, что фирмы, которая взяла ваши деньги, на самом деле не существует.

Вот тогда со своего места в быстро пустеющей церкви поднялся Рой Истербрук. Это был небритый верзила, обитавший в ржавом трейлере в восточной части города, неподалеку от дороги на Фрипорт. Обычно он являлся в церковь только на Рождество, но сегодня сделал исключение.

– Преподобный, – сказал он, – я слышал, что в бардачке вашей тачки была бутыль самогона. И Мерт Пибоди говорил, что, когда он склонился над вашей женой, чтобы привести ее в порядок, от нее разило спиртным. Вот и ответ на все вопросы. У вас кишка тонка принять волю Бога? Ладно, но только не надо грузить других. – С этими словами Истербрук повернулся и, тяжело ступая, вышел.

Джейкобс замер. Он стоял, вцепившись в кафедру, с горящими на бледном лице глазами, сжав губы с такой силой, что рта не было видно.

Тогда поднялся мой папа:

– Чарлз, хватит.

Преподобный Джейкобс тряхнул головой, будто желая обрести ясность мыслей.

– Да, – согласился он. – Вы правы, Дик. Что бы я ни сказал, все равно это ничего не изменит.

Но он ошибался. Во всяком случае, в отношении одного маленького мальчика.

Преподобный сделал шаг назад, окинул зал взглядом, будто не понимая, где находится, а затем снова шагнул вперед, хотя в церкви осталась только наша семья, дьяконы и Сплетница, которая по-прежнему восседала в переднем ряду, поблескивая глазками.

– И последнее. Мы приходим из тайны и в тайну уходим. Может, там действительно что-то есть, но я держу пари, что это не тот Бог, каким Его понимает любая церковь. И грызня соперничающих верований это только подтверждает. Они отрицают друг друга, вот и все. Если вам нужна правда, сила более могущественная, чем вы сами, посмотрите на молнию – миллиард вольт в каждом разряде, сотня тысяч ампер и пятьдесят тысяч градусов по Фаренгейту. Вот где действительно высшая сила, не вызывающая сомнений. Но здесь, в этом здании? Нет. Вы можете верить во что хотите, но говорю вам: за тусклым стеклом апостола Павла нет ничего, кроме лжи.

Он спустился с кафедры и вышел через боковую дверь. Семья Мортон сидела в тишине, словно после взрыва бомбы.

Когда мы вернулись домой, мама ушла в спальню и закрыла дверь, попросив ее не беспокоить. Она провела там всю оставшуюся часть дня. Клэр приготовила ужин, и мы поели, почти не разговаривая. Энди попытался было привести цитаты из Библии, полностью опровергавшие слова преподобного, но папа велел ему «закрыть свою варежку». Увидев, как отец засунул руки глубоко в карманы, Энди прикусил язык.

После ужина папа отправился в гараж, где возился с «Дорожной ракетой II». На этот раз Терри – его неизменный помощник, почти прислужник – не пошел с ним, так что это сделал я… хотя и не без колебаний.

– Пап? Можно задать тебе вопрос?

Он лежал под «Ракетой», держа в руке фонарь в защитном кожухе. Из-под машины торчали только его ноги в рабочих штанах цвета хаки.

– Думаю, что да, Джейми. Но если это по поводу утреннего бесчинства, то лучше не открывай свою варежку. Я не хочу говорить об этом. Не сегодня. Завтра будет достаточно времени. Нам придется подать петицию в Методистскую конференцию Новой Англии с требованием его уволить, а им придется передать дело на рассмотрение епископа Мэтьюса в Бостоне. Это полная хрень, а если ты проболтаешься матери, что я так при тебе выразился, мне влетит по первое число.

Я не знал, имел ли мой вопрос отношение к Ужасной проповеди, но должен был его задать:

– То, что сказал мистер Истербрук, правда? Она пила?

Свет от лампы замер. Потом отец выкатился из-под машины, чтобы видеть меня. Я боялся, что разозлил его, но он не злился. Он печалился.

– Люди шептались об этом, а теперь, когда этот болван Истербрук выложил все прямым текстом, думаю, разговоров станет намного больше. Но вот что я скажу, Джейми: это не имеет значения. У Джорджа Бартона был эпилептический припадок, и он выехал на встречную полосу, а она выезжала из-за слепого поворота. Вот и все. Не имеет значения, была она трезвая или мертвецки пьяная. Такого столкновения не смог бы избежать даже сам Марио Андретти[4]. Но в одном преподобный прав: люди всегда хотят знать причины несчастий. А иногда их просто нет. – Он поднял свободную руку и, ткнув в меня перепачканным смазкой пальцем, добавил: – Все остальное – просто пустая болтовня убитого горем человека, так и знай.

В среду перед Днем благодарения все школы в нашем округе учились полдня, но я обещал миссис Моран, что останусь вымыть доски и убраться в нашей маленькой библиотеке, состоявшей из потрепанных книг. Когда я сообщил об этом маме, она рассеянно махнула рукой и сказала, чтобы я вернулся домой к ужину. Она ставила индейку в духовку, но я знал, что это не для нас: для семи человек индейка была слишком маленькой.

Как выяснилось, Кэти Палмер (истинная учительская любимица) тоже осталась помочь, и вместе мы управились всего за полчаса. Я подумал, не пойти ли домой к Элу или Билли поиграть в войну, но знал, что они заведут разговор об Ужасной проповеди и о том, как миссис Джейкобс убила себя и Морри, будучи в стельку пьяной. К тому времени этот слух уже воспринимался как достоверный факт. Я не хотел вести таких разговоров и потому направился домой. В тот не по сезону теплый день окна в доме были открыты, и я услышал, как спорили мама с сестрой.