Стивен Кинг – Спящие красавицы (страница 52)

– Мне книга очень понравилась, – сказала Маргарет. – От начала и до конца. На мой взгляд, все эти подробности об уходе за больными и ранеными во время бомбардировок просто изумительны. А большая битва, и Франция, и отступление к побережью… Потрясающе! Настоящий поход! Можно сказать, эпический поход! И романтика! Очень пикантно. – Она покачала головой и рассмеялась.

Бланш повернула голову, чтобы посмотреть на нее, раздраженная, несмотря на тот факт, что Маргарет, как и ей, «Искупление» понравилось. Маргарет работала на железной дороге, пока ей не предложили кругленькую сумму, чтобы она уволилась до наступления пенсионного возраста: некоторым людям чертовски везло. Она слишком много смеялась, эта Маргарет О’Доннелл, особенно для человека, которому перевалило за семьдесят, и сходила с ума по керамическим фигуркам животных, которые занимали все подоконники в ее доме. Последней книгой она выбрала роман Хемингуэя об идиоте, не желавшем отпустить рыбу, книгу, которая бесила Бланш, потому что – скажем прямо – это была всего лишь чертова рыба! Ту книгу Маргарет тоже сочла романтичной. И как такая женщина могла вложить деньги, полученные в связи с ранним уходом на пенсию, в акции и другие ценные бумаги? Для Бланш это осталось загадкой.

– Да ладно, Мидж, – сказала Бланш. – Мы взрослые женщины. Не стоит терять голову из-за секса.

– Речь не об этом. Это такая роскошная книга. Нам просто повезло, что мы уходим именно с ней. – Маргарет потерла лоб. Посмотрела на Бланш поверх очков в роговой оправе. – Это было бы ужасно, умереть на плохой книге.

– Пожалуй, – согласилась Бланш, – но кто сказал, что происходящее – смерть? Кто сказал, что мы умрем?

Встречу назначили на этот вечер задолго до того, как разразилась Аврора – они никогда не пропускали первый четверг месяца, – и сегодня четыре давние подруги обменивались сообщениями, как школьницы, обсуждая главный вопрос: не отменить ли очередное заседание клуба, учитывая обстоятельства? Впрочем, никто такого желания не высказал. Первый четверг есть первый четверг. Дороти заявила, что нет лучшего способа провести последний вечер жизни, чем напиться в компании подруг. Гейл и Маргарет поддержали ее, да и Бланш тоже, испытывая легкое чувство вины от того, что придется бросить начальника Коутс в трудной ситуации. Но она имела на это полное право, поскольку уже переработала без всякой компенсации от штата. А кроме того, Бланш хотелось поговорить об этой книге. Как и Дороти, ее потрясла злоба маленькой девочки Брайони, а также тот факт, что злобный ребенок вырос в совершенно другого человека.

Потом, когда они устроились в гостиной Дороти, Маргарет достала пузырьки лоразепама. У Маргарет они простояли пару лет. Когда умер ее муж, она получила рецепт от семейного врача: «На всякий случай, Мидж». Маргарет не приняла ни одной таблетки. Она скорбела по мужу, но на нервы не жаловалась, пожалуй, они даже стали крепче: после его смерти ей больше не приходилось волноваться, что зимой он умрет от инфаркта, расчищая подъездную дорожку, или убьется, срезая ветки деревьев рядом с проводами. Однако страховка покрывала стоимость таблеток, поэтому она использовала рецепт. Ее девиз гласил: никогда не знаешь, что может пригодиться. Или когда. И вот теперь, похоже, «когда» наступило.

– Лучше сделать это вместе, вот что я думаю, – сказала Маргарет. – Не так страшно.

Остальные трое не слишком возражали. Идея казалась здравой. Дороти тоже была вдовой. Муж Гейл находился в доме престарелых и не узнавал даже своих детей. И если говорить о детях участниц книжного клуба «Первый четверг», все они уже достигли среднего возраста и проживали достаточно далеко от Аппалачей, так что о последней встрече речь не шла. Из всех четверых только Бланш продолжала работать, не выходила замуж и не имела детей, что, учитывая, как все обернулось, возможно, было и к лучшему.

Это предположение заставило всех перестать смеяться.

– Может, мы проснемся бабочками, – предположила Гейл. – Коконы, которые я видела по телевизору, очень похожи на коконы гусениц.

– Пауки тоже заворачивают в паутину мух. Я думаю, коконы больше похожи на паутину, чем на куколку, – возразила Маргарет.

– Я ни на что не рассчитываю. – Полный бокал Бланш за последние минуты опустел.

– Я надеюсь увидеть ангела, – сказала Дороти.

Остальные трое посмотрели на нее. Похоже, она не шутила. Ее морщинистый подбородок и рот сжались в кулачок.

– Я была хорошей, знаете ли, – добавила она. – Старалась творить добро. Хорошая жена. Хорошая мать. Хорошая подруга. После ухода на пенсию работала на общественных началах. Только в понедельник ездила в Кофлин на заседание комитета.

– Мы знаем, – кивнула Маргарет, протянув руку к Дороти, которую считала воплощением добра. Гейл повторила ее слова. Бланш – тоже.

Пузырьки пошли по кругу. Каждая женщина взяла две таблетки и проглотила. Покончив с этим, четыре подруги переглянулись.

– Что нам теперь делать? – спросила Гейл. – Просто ждать?

– Плакать. – Маргарет засмеялась, притворяясь, будто трет глаза костяшками пальцев. – Плакать-плакать-плакать.

– Передайте мне печенье, – попросила Дороти. – С диетой я завязываю.

– Я хочу вернуться к книге, – сказала Бланш. – Хочу поговорить о том, как изменилась Брайони. Она была похожа на бабочку. По-моему, это прекрасно. Напомнило мне нескольких женщин в тюрьме.

Гейл взяла со стола бутылку пино. Сняла фольгу, вкрутила в пробку штопор. Когда наполнила всем бокалы, Бланш продолжила:

– Знаете, рецидивы случаются часто – я имею в виду нарушение правил условно-досрочного освобождения, возвращение к дурным привычкам, – но некоторые все-таки меняются. Некоторые начинают новую жизнь. Как Брайони. Это ли не вдохновляет?

– Точно. – Гейл подняла бокал. – За начало новой жизни.

Фрэнк и Элейн медлили на пороге комнаты Наны. Шел десятый час. Они положили ее на кровать, убрав покрывало. На стене висел постер с марширующим военным оркестром. И доска с лучшими рисунками Наны с персонажами манги. Под легким ветерком позвякивала свисавшая с потолка «музыка ветра» из цветных трубочек и стеклянных бусин. Элейн настаивала на соблюдении порядка, поэтому на полу не валялись ни игрушки, ни одежда. Жалюзи были закрыты. Голова Наны напоминала луковицу. То же самое произошло с кистями рук. На них словно надели варежки без больших пальцев.

Хотя ни один не сказал ни слова, после того, как они больше минуты простояли у двери, Фрэнк осознал, что оба боятся погасить свет.

– Давай вернемся через какое-то время и посмотрим, как она, – по привычке прошептал Фрэнк Элейн, как и в тех многих случаях, когда им не хотелось, чтобы Нана просыпалась.

Элейн кивнула. Они тихонько вышли, оставив дверь открытой, и спустились на кухню.

Пока Элейн сидела за столом, Фрэнк приготовил кофе: налил воду, засыпал порошок. Это он проделывал тысячу раз, хотя так поздно – никогда. Привычные дела успокаивали.

Элейн, похоже, думала о том же.

– Как в прежние времена, да? Больной ребенок наверху, а мы здесь, внизу, гадаем, правильно ли все делаем?

Фрэнк включил кофеварку. Элейн опустила голову на стол, между рук.

– Тебе лучше выпрямиться, – мягко заметил он и сел напротив.

Элейн выпрямилась, кивнула. Ее челка прилипла ко лбу, и она напоминала сварливую, вечно всем недовольную женщину, которую недавно стукнули по голове. Фрэнк полагал, что сам выглядит не лучше.

– Я тебя понимаю, – сказал он. – Помню, мы задавались вопросом, как убедили себя, что нам по силам заботиться еще об одном человечке.

От этих слов лицо Элейн осветила широкая улыбка. Что бы ни происходило с ними теперь, они вместе пережили появление младенца – немалое достижение.

Кофеварка запищала. На мгновение воцарилась тишина, потом Фрэнк услышал шум за окном. Кто-то кричал. Завывали полицейские сирены, орала автомобильная сигнализация. Он инстинктивно прислушался к звукам сверху.

Но ничего не услышал. Естественно, ничего. Нана давно выросла, прежние дни остались в прошлом, нынче все было не так, как раньше. Никакой шум не мог нарушить сегодняшний сон Наны, заставить ее раскрыть глаза под слоем белого вещества.

Элейн тоже склонила голову, прислушиваясь.

– Что это, Фрэнк?

– Не знаю. – Он отвел взгляд. – Нам не следовало уезжать из больницы. – Намекая, что именно она заставила их уехать, сам не слишком в это веря, но желая разделить вину, запачкать ее той грязью, которую чувствовал на себе. Он понимал, что делает, понимал совершенно отчетливо, и от этого ненавидел себя. Однако не мог остановиться. – Нам следовало остаться. Нане нужен врач.

– Им всем нужен врач, Фрэнк. Скоро и мне потребуется врач. – Элейн налила себе кофе. Казалось, прошли годы, пока она размешивала молоко и подсластитель «Иквел». Фрэнк думал, что эта часть дискуссии закончена, но ошибся. – Ты должен благодарить меня за то, что я заставила тебя уехать.

– Что?

– Так ты не совершил то, что мог бы совершить, если бы мы остались.

– О чем ты говоришь?

Но он, разумеется, знал. У каждой семейной пары есть свой язык, свои кодовые слова, наработанные общим жизненным опытом. Элейн произнесла два таких слова:

– Фриц Мишем.

На каждом обороте ложечка стукалась о керамическую кружку: клик-клик-клик. Словно набирая код сейфового замка.