Стивен Кинг – Шок-рок (страница 10)
Яркий белый прожектор осветил авансцену и толстячка в пиджачке спортивного покроя немыслимой расцветки. Толстячок вскинул руки, словно пытаясь приглушить гром аплодисментов.
— Кто это? — спросила Мэри у Сисси.
— Какой-то диск-жокей, который в свое время провел множество таких шоу. Алан Твид или Алан Брид, что-то в этом роде. Мы его видим только на сцене. Думаю, он пьет. А то, что спит целыми днями — это точно.
Как только имя и фамилия диск-жокея слетели с губ девушки, кокон, в котором все это время находилась Мэри, разлетелся на мелкие кусочки. Наконец-то, она осознала, что про сон пора забыть. Она и Кларк каким-то образом забрели в Рок-н-рольные Небеса, но вместо рая попали в ад, Рок-н-рольный Ад. Случилось это не потому, что они были плохими людьми, не потому, что их наказывали древние боги. Случилось, потому что они заблудились в лесу, ничего больше, а заблудиться в лесу может каждый.
— Сегодня нас ждет грандиозное шоу! — выкрикнул в микрофон ведущий. — У нас Фредди Меркьюри… только что вернувшийся из Лондона… Джим Кроус… мой любимчик Джонни Эйс…
Мэри наклонилась к официантке.
— Давно ты здесь, Сисси?
— Не знаю. Тут так легко потерять счет времени. По меньшей мере, шесть лет. А может, восемь. Или девять.
— … Кейт Мун из "Ху"… Брайна Джонс из "Стоунс"… красотка Флоренс Боллард из "Супримз"… Мэри Уэллз…
— А сколько тебе было лет, когда ты попала сюда? — озвучила Мэри свое самое страшное предчувствие.
— Кэсс Эллиот… Джейнис Джоплин…
— Двадцать три.
— Кинг Кертис… Джонни Барнетт…
— А сколько тебе сейчас?
— Слим Харпо… Боб "Медведь" Хайт… Стиви Рэй Вогэн…
— Двадцать три, — ответила Сисси, на авансцене Алан Фрид продолжал выкрикивать имена в практически пустую городскую площадь, на сцену выходили звезды, сначала сто, потом тысяча, потом без счета. Он перечислял и перечислял тех, кто умер от передозняка, от алкоголя, погиб в авиакатастрофе или от пули, кого нашли в темном проулке, в бассейне, в придорожном кювете. Он называл молодых и старых, главным образом, молодых, и когда со сцены прозвучали имена Ронни Ван Занта и Стива Гейнса, Мэри буквально услышала их песню, со словами: " О, этот запах, неужели ты не чуешь этот запах…" Да, конечно, она его чуяла, даже в чистом орегонском воздухе, она его чуяла, когда брала Кларка за руку и чувствовала, что это рука трупа.
— ИТ-Т-Т-Т-Т-А-А-А-А-АК! — орал Алан Фрид. За его спиной выстроились толпы теней. — Вы готовы ПОВЕСЕЛИ-И-И-И-ИТЬСЯ?
Редкие зрители, разбросанные по площади, ему не ответили, но он махал руками и смеялся так, словно огромная аудитория визжала в предвкушении незабываемого зрелища.
— Вы готовы к БУ-У-УГИ-И-И?
На этот раз ему ответили — демоническим воем саксофонов из-за его спины.
— Тогда начнем… ПОТОМУ ЧТО РОК-Н-РОЛЛ НИКОГДА НЕ УМИРАЕТ!
Вспыхнули яркие огни, пошла музыка первой песни этой длинного, длинного концерта: "Я уйду навсегда". "Этого я и боюсь, — думала Мэри, слушая вокалиста Марвина Гэя. — Именно этого я и боюсь.
Билл Мьюми, Питер Дэвид
Черная '59
Их руки блестят от пота, рубашки липнут к груди. И в довершение всего русый хайер Нила Колмика свалялся и слипся, будто группа играет в сауне. Пальцы его так и летают по грифу.
А всем плевать.
"До самого "Ваэ"[9]" — последняя их песня сегодня, и Нил завершил ее обжигающим гитарным соло на все тридцать два лада. Чак и Гари Уилкисы, бэк-ритм-гитары, играли как один музыкант.
А всем плевать.
Здесь на сцене "Честнат клаб", где их поставили для разогрева, они выдали восхитительным фьюжн[10] традиционных блюзов, хэви-метал и хард-рока — все в одном и нечто совсем новое, джаз-рок во плоти. Они играли с драйвом, хорошо, чертовски хорошо.
А всем плевать.
Публика ждала "Зип", гвоздь программы, тех, о ком кричат заголовки. Глэм-роковая команда, сплошное ломанье и никакого накала. Но это они оторвали студийную запись и это их жареный клип МТV крутило по пять раз на день.
Аплодисменты разогревающей команде, "Нил Колмик бэнд", были вежливыми, хотя и спорадическими. И, уж конечно, не настолько длительными, чтобы поманить надеждой, что вызовут "на бис". Ровно столько, чтобы не выглядеть грубо, невоспитанно. Эх, Голливуд.
— Спасибо, что позаботилась о делах, детка, — сказал Нил в сотый, вероятно, раз в жизни.
Пэм Салливан ответила ему краткой улыбкой, она стояла, картинно прислонив полусогнутую изящную ножку к тяжелому усилителю "Маршалл", который, в свою очередь, был прислонен к стене жалкой гримерной. Называть это гримерной было все равно что звать гроб бунгало. Грязный и драный, прожженный и заляпанный диван стоял на столь же отвратительном ковре. Еще тесная комнатенка могла похвастаться роскошным, треснутым, заплеванным зеркалом в полный рост и многолетними наслоениями рок-граффити на желтеющих стенах.
Пока Пэм отдавала Чаку шестьдесят шесть долларов — его долю вечерней выручки, — братец Гари, уже получивший свое, царапал по стене маркером, добавляя к старым татуировкам слоган "Нил Колмик бэнд". Заканчивая, он бросил Нилу кривозубую усмешку.
— Спасибо Пэм. — Тут Чак повернулся к Нилу. — И тебе спасибо. — Он поднял деньги. — Послушай, Нил, ты у нас пишешь песни, ты поешь, играешь соло, да еще и выступаешь от имени группы. А деньги при этом делишь на всех поровну. Если у тебя туго с деньгами, только скажи…
Нил только отмахнулся.
— Вот такой я парень, — отозвался он с легким сарказмом.
Уходя, братья быстро закрыли за собой дверь, так чтобы более чем средненькое уханье "Зип" со сцены хотя бы на йоту не давило так на уши.
Когда Нил наклонился и начал подтягивать разболтавшийся колок на грифе гитары, Пэм, подойдя сзади, принялась разминать ему плечи.
— Ты был сегодня в ударе, милый. — Ее длинные светлые волосы окружили их как шатер, смешались с его распущенным по плечам хайером. — И твое время придет. Вот увидишь.
— Сука, — пробормотал он.
Пальцы Пэм застыли.
— Как ты меня назвал?
— Что? — Он поднял на нее глаза, как будто только- только вернулся откуда-то издалека. — О-о-о… прости милая. Я не с тобой говорил. Я говорил вот об этом. — Он постучал пальцем по хрому на грифе. — У меня вторая струна то и дело соскальзывала, к тому же дека ноту едва держит.
— Ну, может, хоть это тебя поддержит, — поддразнила Пэм. — Турагентство "Анлимитед трэвл эйдженси" хочет, чтобы я сделала копии нескольких антикварных голландских шкафчиков для новых офисов. Даже после налогов я наскребу достаточно, чтобы, когда закончу, нам с тобой слетать на неделю на Гавайи.
— Это же чудесно, Пэм! — Нил попытался, чтобы в его ответе прозвучало как можно больше энтузиазма. — Хотя бы один из нас поднимается.
— Ох, Нил, — раздраженно выдохнула Пэм. — Мне не хотелось, чтобы ты…
Он отмахнулся.
— Послушай, я рад за тебя. Правда, рад. Как насчет того, чтобы я приехал к тебе попозже, о'кей? Это будет о'кей?
— Конечно, — пожала плечами Пэм. Лучше не пытаться развеселить его, вывести из этого состояния, когда он ведет себя так пришибленно-подавленно.
Через пару минут после ухода Пэм в дверь постучали. Когда Нил обернулся, у него едва глаза на лоб не вылезли.
— Джон Хемли, — удивленно выдохнул он.
На пороге действительно стоял Хемли — потрепанный и гадкий, как обычно. Хемли развел руки, как будто для того, чтобы обнять Нила, но остался стоять, где стоял. В одной жалкой клешне оказался футляр для гитары. Когда Хемли заговорил, у Нила возникло такое впечатление, что он выдыхает гнилой воздух.
— Нил, — прохрипел гость. — Это было… сколько лег прошло, с тех пор как мы играли вместе? А звук у тебя потрясный, мужик.
Нил обернулся к зеркалу, поморщился. Отражение Хемли словно мерцало. Нил резко повернул голову, но Хемли никуда не исчез, стоял себе как живой.
Хемли сделал шаг в тесную гримерную.
— Ну и дыра, парень, — начал он странным, монотонно-напевным голосом, к какому прибегал в особых случаях. — Ты заслуживаешь большего, чем это дерьмо. — Он неодобрительно хмыкнул. — Без тебя команда никогда уже не была прежней, Нил. Ты был цементом, мужик. После твоего ухода все распалось.
— Ну да… Я сделал то, что должен был сделать, Джонни. — Нил начал укладывать в потрепанный кейс гитару. — Мне надо было работать соло. Время пришло.
— Я был твоим партнером, приятель, — в голос Хемли закралась странная настойчивость. — Это для меня кое-что значило. Много значило.
— И для меня это кое-что значило, — парировал Нил. "Это значило, что мне приходилось мириться с тем, что ты, черт тебя побери, толкаешь наркотики, а той энергией я был сыт по горло". — И для меня это много значило. Время пришло, вот и все. Сам знаешь.
Хемли медленно приближался, и вновь зеркальное отражение на миг заколебалось: не понять, есть вообще гость в зеркале или нет.
— Все круто, Нил. — Он закурил "Мальборо". — Какого черта. Ты был единственным в команде, у кого был хоть сколько-нибудь стоящий талант, Нило. А мы все только передирали старые пластинки. А ты пишешь свое. Дерьмо, парень, да не думай ты обо мне! Я теперь среди жирдюков. Я зарабатываю, наверно, раз в десять против твоей выручки, и мне больше не надо таскать колонки.
— Да? И что же ты делаешь? — поинтересовался Нил.
Джон Хемли растянул в улыбке запекшиеся, почти пергаментные, жутковатые губы.
— А ты что думаешь, парень? Спрос и предложение.