Стивен Кинг – Новая книга ужасов (страница 28)

Но здесь сидела не какая-то несчастная неграмотная и наивная девочка. Это была Элли. Проклятье, она почти вытянула юридическую невозможность, чуть-чуть не дошла до юриспруденции Бизарро[37], ввергнув прокуроров пяти штатов в сомнения, использовав которые, она сумела бы собрать множественный иск, официальное обвинение в границах сразу нескольких штатов! Такого не делали никогда прежде – а теперь, наверное, и не сделают. Но в теории она могла такое вытянуть. Если вы не сидите в зале суда со времен птеродактилей, вам не понять, насколько этот пик высок!

И вот, Элли говорит мне эту чушь. Элли, моя лучшая подруга, которая заступалась за меня сотню раз. Не какая-то слабачка, а шериф из Ущелья Самоубийц, со сталью во взоре, лишившийся за сорок лет юношеской невинности. Деловая женщина, многое повидавшая, ставшая жесткой – но не циничной, суровой – но не подлой.

«Думаю, я в него влюбилась», – сказала она.

«Я знаю, что верю ему, когда он говорит, что невиновен», – сказала она.

Я посмотрел на Элли. Время не сдвинулось. Это все еще был тот самый миг, когда вселенная решила лечь и помереть. И я сказал:

– Так, если ты уверена, что этот образчик добродетели невиновен в пятидесяти шести убийствах – лишь тех, о которых нам известно, и только дьявол знает, сколько их было еще, поскольку он, очевидно, занимался этим лет с двенадцати. Помнишь те ночи, когда мы сидели, а ты рассказывала мне все это дерьмо на его счет, когда у тебя мурашки ползали по коже, помнишь? Если ты настолько, черт побери, уверена, что парень, которого ты одиннадцать недель в суде загоняла на электрический стул, невиновен в разделке половины населения планеты, то зачем тебе нужно, чтобы я отправился в Холман, проделал весь этот путь до Атмора? Чтобы просто заглянуть в голову этого сладенького персика в мужском облике? Твоя «женская интуиция» не говорит тебе, что он чист до скрипа? Твоя «истинная любовь» недостаточно уверенно ведет твою сладкую юную задницу по дороге, усыпанной розовыми лепестками?

– Не умничай!

– Что? – ответил я, не веря своим долбаным ушам.

– Я сказала: «Не будь такой болтливой высокоумной жопой!»

Теперь завелся уже я.

– Да, не стоит мне быть высокоумной жопой. Мне нужно быть твоим пони, твоей призовой собачкой, читающим мысли уродцем из шляпы фокусника! Прокатись в Холман, Пэйрис, вступи в ряды реднеков из ада, устройся в блоке смертников с прочими ниггерами и поболтай с одним белым парнем, который сидит в тамошней камере уже три года или около того. Посиди с королем гребаных вампиров, покопайся в помойке его мозга – о, какое это будет удовольствие, не могу поверить, что ты меня об этом попросила, – считай содержимое вареного куска дерьма, которое он называет разумом, и погляди, водит ли он меня за нос. Вот что мне требуется сделать, верно? Вместо того чтобы умничать. Я верно понял? Правильно ли я ухватил смысл, подруга?

Она поднялась. Даже не стала говорить: «Да пошел ты, Пэйрис!».

Она просто изо всех сил дала мне пощечину.

Хорошую, крепкую, прямо по губам.

Я почувствовал, как верхний зуб порезал губу. Почувствовал вкус крови. Голова гудела как церковный колокол. Мне казалось, что я сейчас свалюсь с проклятого стула. Когда мир вернулся в фокус, она все еще стояла рядом и выглядела пристыженной, разочарованной и злой как черт. И явно переживала, что разбила мне голову. Все это одновременно. А еще она выглядела так, словно я сломал ее игрушечный паровозик.

– Окей, – устало сказал я и вздохнул так, что воздух дошел до кармана штанов. – Окей, успокойся. Я с ним повидаюсь. Я это сделаю. Не волнуйся.

Она продолжала стоять.

– Тебе больно?

– Нет, конечно, – сказал я, не в силах сложить губы в улыбку. – Нельзя же причинить боль, вытряхнув мозги человека ему на колени.

Она стояла надо мной, а я неуверенно придерживался за стойку, наполовину развернувшись после удара. Стояла надо мной, сжимая в кулаке скомканную салфетку, а выражение лица говорило, что ее не проведешь, что мы давно знаем друг друга, что она никогда прежде не просила о такой услуге, что если бы мы были друзьями, и я ее любил, то увидел бы, насколько ей больно, что ее раздирают противоречия, что ей нужно знать, на самом деле нужно знать, без доли сомнения, и, во имя Господа – в которого она верила, а я нет, но бес с ним, – что я сделаю это для нее, просто сделаю, безо всякого этого дерьма.

Поэтому я пожал плечами, развел руками, как человек, которому некуда идти, и сказал:

– Как ты в это вляпалась?

Первые пятнадцать минут трагической, трогательной и не подлежащей насмешкам истории она рассказывала стоя. Спустя пятнадцать минут я сказал:

– Бога ради, Элли, хотя бы сядь! Ты выглядишь чертовски глупо, стоя там с жирной салфеткой в руке.

Вошли несколько подростков. Четырехзвездный повар закончил перекур и вернулся на место, бродя по дощатому полу и сервируя артериальные засоры «Ол-Американ». Элли взяла свой щегольской портфель, и, не проронив ни слова, просто с кивком, который говорил: «Давай уберемся от них как можно дальше», мы пересели за парный столик у окна, чтобы продолжить разговор о многообразии вариантов социальных самоубийств, доступных излишне доверчивому и безрассудно храброму джентльмену цветных убеждений, если он позволит опытной, убедительной, умной и чувственной женщине совершенно другого цвета вывести себя из равновесия.

Понимаете, дело тут вот в чем. Посмотрите на этот портфель. Вы хотите знать, что за Элли эта Эллисон Рош? Тогда слушайте внимательно.

В Нью-Йорке, если какой-нибудь парень, жаждущий поста младшего менеджера по работе с клиентами в рекламе, облизал достаточно задниц, и ему кинули достаточно мясной счет, и хочется ему выглядеть на свою породу, обозначиться, показать всем, что у него есть капитал, то первым делом он спешно тащит свою задницу к «Барниз»[38] на углу Западной-17 и Седьмой. Покупает себе «Бюрбери», небрежно продевает пояс в петли сзади и курсирует по офису в распахнутом как крыло плаще.

В Далласе, если к жене какого-нибудь гендира приходят на intime[39], faux[40] – неофициальный обед – sans[41] карточки с именами на столе, sans entrée[42] вилки, sans cérémonie[43] – шесть-семь руководителей высшего звена с женами… если мы говорим о женщине, которая летает «Вёрджин Эйр», а не «Конкордом», то она так важна, что не станет пользоваться «Оррефорс»[44], она выставит на стол «Коста Бода»[45] и ей насрать.

Люди, которые давно сжились с властью, настолько в гармонии сами с собой, что им нет нужды смеяться над вашим несчастным горделиво-дурацким костюмом от «Армани» или над вашей спальней от «Лаура Эшли» или над тем, что вы пишете статьи для «ТВ-гайд»[46]. Понимаете, о чем я? Вот такова эта женщина, Элли Рош: просто бросьте взгляд на ее портфель, и он расскажет вам все, что нужно знать о том, насколько Элли сильный человек, потому что это – «Атлас». Не «Хартманн». Поймите, она может себе позволить «Хартманн», из этой великолепной, импортированной из Канады кожи, высший сорт, может, где-то в районе девяти с половиной сотен баксов. Может позволить и «Оррефорс», и «Бёрберри», и грудку цесарки с Мутон-Ротшильд 1492 или 1066 – или какой там самый дорогой год, может водить «роллс» вместо «бентли» – вся разница в решетке радиатора… но ей не нужно выставляться напоказ, нет нужды пыжиться, поэтому она взяла «Атлас». Не какое-нибудь птичье дерьмо вроде «Луи Вюиттон» или «Марк Кросс», которые носят разведенные леди, занимающиеся недвижимостью, а «Атлас». Ирландская кожа ручной работы. Выдубленная на заказ коровья шкура. Выдубленная вручную отставными бомбистами ИРА. Очень высокой пробы. Утверждение без утверждения. Видите этот портфель? Он объясняет, почему я сказал: «согласен»?

Элли взяла портфель, который стоял прислоненным к стойке у ее ноги, и мы перебрались за парный столик к окну, подальше от повара и подростков. Она смотрела на меня до тех пор, пока не убедилась, что я в правильном состоянии духа, и продолжила с того места, на котором остановилась.

Следующие двадцать три минуты согласно большим грязным часам на стене она вела рассказ сидя. Правда, сидя по-разному. Она беспрестанно ерзала на стуле словно человек, которого не устраивает взгляд на мир из этого окна, человек, который хотел бы увидеть горизонт поприятнее. История началась с группового изнасилования в возрасте тринадцати лет и продолжилась без задержек: две развалившиеся приемные семьи, немножко случайных ласк со стороны суррогатных папаш, усердная учеба ради лучших оценок как заменитель счастья, юридический колледж Джон Джей, оборвавшаяся попытка достичь семейного счастья в возрасте под тридцать и долгая безрадостная тропа юридических успехов, которые довели ее до Алабамы. Могло достаться место и похуже.

Я знал Элли долгое время, и мы провели в обществе друг друга недели и месяцы. Без учета кануна Нового года и «Братьев Маркс». Но об этом я слышал немногое. Совсем немногое.

Забавно, как так получается. Одиннадцать лет. Подумать, так мне стоило бы что-нибудь подозревать, догадываться хоть о чем-то. Кой черт мы думаем, что являемся друзьями с человеком, когда не знаем о нем самого главного?

Что мы, во сне бродим? То есть о чем мы, на хрен, думаем?!