Стивен Кинг – Новая книга ужасов (страница 156)
– Посмотри на меня. Немедленно.
Голос принадлежал Хелен, но звучал настолько непохоже, что я подумала, будто слышу его только у себя в голове. И в то же время я знала, что она обращается ко мне. Я оглянулась, и наши глаза встретились. Что произошло тогда, я не могу описать, я едва помню. Думаю, что видела что-то, чего не должна была видеть. Но, возможно, это не имело отношения к зрению и происходило исключительно в сознании. Я топчусь на месте в поисках объяснения или хотя бы метафоры. Это было как разряд молнии, магический удар, касание богини, сама смерть, рождение.
Следующее, что я осознала: я лежала на земле, обнаженная, под высоким, покрытым облаками небом. Я слышала звуки воды и чьи-то рыдания.
По спине разливалась ужасная тупая боль. Я открыла глаза и медленно, пересиливая себя, села, гадая, что произошло. Я чувствовала запах пота и крови, секса, раздавленных растений. Я вспомнила, что смотрела на Хелен, но было это секунды, часы или даже более долгое время назад, не имела представления. Обе женщины исчезли. Я была одна с мужчиной – плачущим голым мужчиной, скорчившимся в нескольких шагах от меня около пирамиды из камней, которую он называл святилищем. Я узнала в нем Вилли Логана.
Потом я поняла, кто я.
Я была Хелен Ральстон.
Сейчас, более чем год спустя, я все еще Хелен, и, думаю, останусь ей до смерти.
Я избегаю зеркал. Меня колотит от тошнотворной паники, когда я вижу эти чужие, глубоко посаженные глаза, глядящие на меня с лица другой женщины – даже несмотря на то, что в них отражается испытываемый мной ужас.
Разумеется, я оставляю свое знание при себе – у меня определенно нет стремления оказаться запертой в ларе для безумцев начала двадцатых годов, – и с течением времени это становится чуть легче. Воспоминания о другой жизни и о том, другом мире, оставшемся, полагаю, в будущем, тускнеют, их сложнее призывать и в них сложнее поверить. Вот почему я решила это записать, пока не стало слишком поздно. Слова в этой книге, которую я собираюсь сохранить, гарантируют, что случившееся раз не обязано продолжать случаться в бесконечности будущих – если я этого не захочу. Я покажу это себе, когда настанет нужный момент, через семьдесят три года.
Ощущения неправильного места, чуждости и страха, которые я испытывала поначалу, смягчились с ходом времени. Странность полиняла, как мои фантастические тревожные воспоминания, а чувство, что я вступаю в великое приключение – новую жизнь! – стало сильнее. В конце концов, это не самое плохое время или место, чтобы оказаться юной и живой.
Интервью – одно-единственное мое интервью с Хелен – прошло не совсем так, как она описывала. Во-первых, Хелен гораздо больше пострадала от удара, чем упоминалось в истории, и наше общение оказалось болезненно многословным, медленным и двигалось по кругу. Она упомянула несколько знаменитых имен, людей, которых она знала в Париже и Лондоне в тридцатые, но ее рассказы заканчивались ничем, ни к чему не вели, и один часто сливался с другим так, что случившееся с ней в послевоенном Париже могло перетечь во что-то произошедшее в послевоенном Лондоне. Мне было ее жаль, и я испытывала разочарование, потому что понимала: маловероятно, что мне удастся получить от нее много сведений из первых рук для моей книги.
Примерно через час Кларисса увела мать наверх и уложила в кровать. Вернувшись, она протянула мне блокнот.
– Мама хочет, чтобы он остался у вас. Она хочет, чтобы вы его прочитали.
Я взяла старый блокнот в твердой обложке, ощущая волнение от оказанной мне огромной чести.
– Что это? Она не сказала?
– Она сказала, что это глубочайшая, самая важная правда о ее жизни.
– Ого.
Мы обменялись улыбками – сочувственная, нежная симпатия между нами была в высшей степени настоящей – и Кларисса пригласила меня остаться и перекусить. Мы провели, может, час в разговорах, узнавая друг друга, за кофе и пирогом. Потом я ушла и, отвлекшись на поход за покупками в Брихеде, поехала домой.
Я помню в подробностях, как вошла в дом – убрала продукты, проглядела почту, разогрела индийское блюдо от «Маркс и Спенсер», съела его, слушая «Первый ряд» на «Радио-4» – словно это были сценки из потерянного Эдема невинности. После этого я заварила чайник травяного чая и взяла его с собой наверх, в кабинет.
Там, за столом, я сдвинула клавиатуру в сторону, положила на ее место книгу Хелен Ральстон, подтянула ближе лампу и наклонила ее так, чтобы она бросала резкий конус света прямо на страницу. Начала читать и погрузилась в бездну.
Закончила я заполночь, мои шея и позвоночник ныли после того, как я напряженно корчилась над столом, пытаясь разобрать убористый узкий почерк. Я дрожала от усталости, ужаса и недоумения.
Как такое возможно? Мог ли ее рассказ быть правдой?
Если это ложь, как она столько обо мне узнала? Как смогла писать моими словами, упоминая столько верных деталей из моей жизни, всего, что случилось, начиная с цепочки событий, которая привела к моему решению написать биографию Хелен Ральстон и заканчивая нашей первой встречей?
Той ночью я не спала.
На следующее утро в восемь часов, настолько опустошенная, замерзшая и занемелая, что, можно сказать, совершенно ничего не чувствовала, я позвонила Клариссе Брин и попросила позвать к телефону Хелен.
Слегка дрожащим голосом она ответила, что ее мать умерла.
– Это произошло вскоре после того, как вы уехали. Или, может быть… может быть, раньше, – она глубоко вздохнула. – Когда я оставила ее и спустилась вниз, к вам, она спала. Обычно она спала примерно два часа. Во время обеда я поднялась, чтобы проведать ее. Как только я вошла в комнату, я все поняла. Ее уже не было.
Все мои вопросы внезапно показались неважными, и ужас, терзавший меня, разжал хватку. Я поспешила выразить сочувствие, произнося все обычные и всегда недостаточные выражения горя и уважения.
– Спасибо вам. Я собиралась позвонить, попозже. Я хотела поблагодарить за то, что вы приехали и сделали последний день таким особенным для мамы. Она была счастлива, знаете, по-настоящему счастлива с вами встретиться. Не только из-за биографии – конечно, для нее было прекрасно знать, что о ней не забыли, – но потому, что это были
Я конвульсивно содрогнулась и крепче сжала телефонную трубку.
– Она так
– Ох, было понятно, что она чувствует. Я не говорила, что именно поэтому я читала ту вашу книгу, потому что вы, очевидно, были ей так важны. В любом случае, я хотела, чтобы вы знали, как много ваш приход для нее значил. Это был первый раз, когда я видела ее счастливой и взволнованной за… ну, последние семь месяцев оказались для нее очень тяжелыми. После удара, после того как она была вынуждена покинуть Лондон, не могла больше жить самостоятельно. Я… я дейстительно думала, что это станет для нее началом нового периода, я не могу… простите… – она запнулась, потом взяла себя в руки. – Я не могу поверить, что ее нет. Но так лучше всего, уйти внезапно и сразу, это то, чего она хотела – мама, да и я тоже, ненавидела мысль о еще одном, более тяжелом ударе, о том, чтобы высыхать в госпитальной кровати, медленно умирая.
Мы проговорили еще несколько минут. У Клариссы было много дел; она обещала дать мне знать о похоронах.
Я отправилась в Глазго на похороны на следующей неделе и взяла с собой блокнот и картину – которую собиралась вернуть. Возможность представилась после кремации, когда несколько скорбящих – в основном старые друзья Клариссы и дальняя родня – собрались в ее доме за традиционными холодными закусками. Я достала из сумки блокнот, но Кларисса покачала головой и сказала, что он мой.
– Мама хотела, чтобы он был у вас. Нет, честно, она не могла выразить свои пожелания яснее; она оставила инструкции в завещании. На самом деле, не только блокнот, но и картину. Она называется «Моя Смерть». Мама говорила, это акварель, но я никогда ее не видела – я уверена, у нее не сохранилось ни одной из ранних работ, она никогда не упоминала о такой картине, и в завещании не сказано, где она и что с ней.
Я пустилась в поспешные, спотыкающиеся объяснения того, как получила «Мою Смерть», но Кларисса остановила меня, положив руку на плечо.
– Ничего страшного. Все хорошо. Я рада, что она у вас. Она этого хотела.
– Она у меня в машине – я собиралась отдать ее вам…
– Нет, вы должны оставить ее себе.
– Что ж… вы хотели бы ее увидеть? Перед тем, как я уеду. Она машине.
Кларисса медленно кивнула.
– Да. Да, я бы этого хотела. Спасибо. Я знаю, мама была художницей, прежде чем стала писательницей, но я никогда не видела ее рисунков.
Мы вышли из дома и прошли по улице до места, где я припарковала машину. Я взяла из багажника пакет и мое сердце неприятно забилось. Я задумалась, не стоит ли предупредить Клариссу, как-то ее подготовить. Но слова не находились, так что я молча развернула рисунок и положила его картинкой кверху в раскрытом багажнике – и мы в тишине опустили глаза на «Мою Смерть».
Акварельный пейзаж в синих, коричневых, серых, зеленых и розовых тонах, скалистый остров в море. Слезы затуманили мой взгляд, и я повернула голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Кларисса провела рукой по глазам и испустила тихий дрожащий вздох.