Стивен Кинг – Новая книга ужасов (страница 151)
Понимание заставило мое сердце биться быстрее. По правде, именно так я помнила свой первый дом из детства, оставшийся в памяти более ярким, более
– Я помню полукруглое окно из цветного стекла в передней двери; когда сквозь него светило солнце, на стене получался узор из волшебных дрожащих цветов. Я помню, как пыталась прикоснуться к ним, поймать и расстраивалась, когда они утекали сквозь пальцы – была слишком мала, чтобы понять, почему.
Еще был замечательный старый сундук из темного дерева, в который я постоянно пыталась забраться. Неважно, сколько раз я видела, что внутри – только одеяла, белье и все такое, – все равно воображала, что там скрыто какое-то сокровище. Одна из моих фантазий… мои сны, мои фантазии – теперь я помню некоторые из них так же ясно, как реальные вещи. Может быть, самым ранним моим воспоминанием был сон.
У меня была игрушка. Может, первая, может, единственная – знаешь, у детей в те дни было мало игрушек. Мы довольствовались всякой всячиной. Выброшенными вещами, которые больше не были нужны старшим, деревянными ложками с нарисованными кукольными лицами – но это была магазинная игрушка, ее сделали специально для игр. Резиновая кукла, кажется, довольно уродливая вещица, но я считала ее моей малышкой и очень любила. Иногда я клала палец ей в рот, чтобы кукла могла его пососать – рот игрушки открывался, если ее сдавить, и снова закрывался, когда отпускали, – а порой брала в рот ее голову целиком и сосала – не слишком похожее на материнское поведение, но я была всего лишь ребенком и, возможно, возмущалась тем, что меня отняли от груди. Так или иначе, мне хотелось что-нибудь пососать. Однажды я откусила кукле кусочек носа – что-то в цвете или текстуре убедило меня в том, что будет вкусно, но, разумеется, вкусно не было. На вкус она была как резина, отвратительно. Но ощущения при жевании, то, как нос скользит между зубами, пока я не ухвачусь покрепче, раз за разом, оказались достаточно захватывающими, чтобы я не спешила выплюнуть куклу. Конечно, после того как я прогрызла в ней дыру, кукла больше не работала как полагается: рот не раскрывался как прежде. Но это меня не волновало, я все равно ее любила и повсюду таскала с собой, пока однажды, кажется, не выронила на улице. И мать ее не подобрала, так что я потеряла свою малышку, свое сокровище, своего, можно сказать, первого ребенка.
Хелен посмотрела на меня, словно ожидая ответа, но я была не в состоянии говорить. Моя голова почти кружилась от
Не дождавшись реакции, Хелен продолжила.
– Не помню, когда я ее потеряла, как это случилось, когда я заметила, огорчилась ли. И я не помню, сколько прошло времени до того момента, когда он вернулся ко мне во сне.
Я заметила переход от «она» к «он», и перед моим мысленным взором возник давно потерянный клоун.
– Сновидение не было подробным, там просто был он. Он вернулся. Но вместо того чтобы радоваться, я испугалась, закричала и проснулась. Разбудила своими криками весь дом.
Рассказывая об этом своей матери, я расплакалась. Она подумала, что я несчастна потому, что скучаю по кукле. Она не понимала. Мне совершенно не хотелось вернуть куклу. Я пришла в ужас, потому что знала: если я по какому-то случаю снова ее найду… я знала, что будет как во сне. Он изменится. Он уже не будет моим малюткой. Сон показал мне, как нечто знакомое становится чужим, насколько ужасающим может стать что-то привычное. Понимаешь?
Как под гипнозом, я смотрела на нее в ответ, и смогла только кивнуть. Но я не понимала. Как вышло, что другой человек – чужой человек, да еще из старшего поколения – видел тот же сон, что и я? Даже ее интерпретация, пусть и отличная от моей, звучала правдоподобно, и я подумала, что все верно, вот настоящая причина, почему меня напугал тот сон.
Поскольку я все так же молчала, Хелен после еще одной короткой паузы продолжила рассказ о своем детстве. Я почти не слушала. В голове царили сумбур и страх, а я пыталась разобраться в этой невозможной связи между собой и Хелен. Не могло быть случайностью, что обе мы разделили одинаковые переживания в детстве – переживания, которые вызвали к жизни одинаковый сон, оказавшийся для обеих достаточно значительным, чтобы запомнить его на всю жизнь. Этому должна была найтись причина, какая-нибудь связь, объяснение…
И внезапно я вспомнила то, что, конечно, знала все это время. Этот мой сон, это столь важное, личное воспоминание, не являлось секретом. Я писала о нем. Я поместила его в рассказ, который мог прочесть кто угодно – я знала, что его читали и Кларисса, и Хелен, потому что он входил в сборник, который я обнаружила в шкафу.
Но чего добивалась Хелен, рассказывая мне мою историю так, словно она была в ее собственных воспоминаниях? Это была шутка? Поддразнивание? Завуалированный комплимент?
Во всяком случае – если только она не была по-настоящему дряхлой и неспособной отделить свою жизнь от прочитанных историй, – должно быть, Хелен ждала, что я пойму ее действия и что-нибудь скажу. Я припомнила те паузы, то, как она смотрела на меня, ожидая реакции, и едва не застонала вслух. Какой идиоткой я, наверное, ей кажусь!
Может, она и сама чувствует себя глупо, зная, что шутка дала осечку. Может, считает, что мой сон не был настоящим, что я его придумала. Мимолетная идея, которая значила так мало, что я о ней забыла и приняла «воспоминание» Хелен за чистую монету.
Говорить что-то было уже поздно – Хелен добралась в воспоминаниях до старших классов, и было бы слишком грубо ее прерывать для запоздалой реакции на розыгрыш. Придется подождать, пока она даст такую возможность.
Я не могла сконцентрироваться на ее словах, может, потому, что слишком сосредоточилась на необходимости поймать возможность заговорить самой. Рассказ казался отстраненным и нереальным, вторичным, будто Хелен просто пересказывала заученное. Может, это была моя вина: вероятно, она думала, что должна рассказать все правильно, в нужном порядке, поэтому выпестовала для меня историю заранее. Но я скучала по живым, спонтанным и суетливым впечатлениям, бившим ключом в тот день, когда Хелен говорила о проведенных в Париже годах.
Вскоре мы добрались до времени, когда юная Хелен Ральстон приняла радикальное, судьбоносное решение уехать из Америки и изучать искусство в Глазго.
– Но ты все это знаешь, – быстро сказала Хелен. – И я рассказала тебе про Париж…
– Постойте, постойте, – я подняла руку. – Помедленнее, сдайте назад. Вы
– Что ты хочешь сказать – «не вполне»? Я сказала: из-за его писем. Полагаю, я в него влюбилась. Ну, не первый раз, когда такое случилось. Знаешь ли, у меня все еще есть те письма! Я могу их показать.
– Я не сомневаюсь в ваших словах, – быстро ответила я. – Но что произошло после того, как вы переехали в Глазго? Про это вы мне ничего не говорили.
Прежде чем ответить, она смерила меня долгим взглядом исподлобья – как хищная птица, раздумывающая над тем, стоит ли бросаться на добычу.
– Но ты ведь знаешь, не так ли, – это едва ли был вопрос.
– Я читала лишь одну сторону истории. И действительно хотела бы услышать вашу.
– Не вижу, зачем. Уверена, ты можешь сама ее представить. Почему люди интересуются женщиной только из-за ее связи с мужчиной, каким-нибудь знаменитым мужчиной?
– Это неправда.
Хелен не слушала.
– Письма от людей, которые желают узнать
– Это важно для меня – я хочу услышать
Ее глаза блеснули.
– Тогда зачем постоянно спрашивать про Логана?
– Я не… я не собиралась. Я хочу знать, что произошло с вами. Что вы думаете о разных вещах. Все. Ваше детство, ваша юность, время, проведенное в Глазго и Париже, все остальное. Я знаю, что вы были с Логаном недолго. Неполные два года из девяноста семи – это немного. Но это – часть вашей жизни, то, что случилось с вами после двадцати…