Стивен Кинг – МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №2, 2018(24) (страница 47)

Он в сердцах топнул ногой. Надо же, прошел три мили, а на деле как дурак описал полный круг и вот, извольте: меньше чем в пяти минутах от дома Гинголда, хотя ушел оттуда с час назад.

Шарстед вытащил часы и поразился: всего четверть седьмого, меж тем он готов поклясться, что как раз в это время покинул Гинголда.

Хотя могла быть и четверть шестого. Шарстед слабо помнил, что делал после полудня. На всякий случай он потряс часы – вдруг остановились? – и снова сунул их в карман.

Ростовщик рванул через площадь, сердито стуча каблуками по мостовой. Нет, на этот раз он не совершит ту же глупость. Вот эта большая, ухоженная дорога из щебня приведет его прямиком в центр города. Он свернул на нее без колебаний и даже поймал себя на том, что тихо напевает под нос. За следующим углом уверенность окрепла.

По обе стороны ярко горели фонари. Видимо, власти осознали свою ошибку и наконец-то включили свет. Но нет, опять он не прав. Вон сбоку дороги стоит маленькая повозка, запряженная лошадью. Какой-то старик взобрался на лестницу, прислоненную к фонарю, и сумерках вспыхнуло голубое пламя, тут же превратившееся в мягкое свечение газовой лампы.

Ну вот, опять он злится. Что за архаичную часть города выбрал себе Гинголд! Хотя ему как раз под стать. Подумать только, газовые фонари! Они же давно канули в Лету.

Как бы там ни было, вежливость не помешает.

– Добрый вечер, – поздоровался он. Человек у вершины фонарного столба вздрогнул. Лицо его скрывали глубокие тени.

– Добрый вечер, сэр, – глухо ответил фонарщик и начал спускаться.

– Не подскажете, где центр города? – с напускным спокойствием спросил Шарстед, сделал пару шагов вперед и от потрясения остановился, как вкопанный.

Повеяло странным тошнотворным зловонием, напомнившим что-то смутно знакомое. Право, канализация тут никуда не годится. Определенно, придется написать городским властям об этом захолустном районе.

Фонарщик уже спустился и что-то положил в повозку. Лошадь беспокойно переступила с ноги на ногу, в летнем воздухе снова повеяло приторно-сладким могильным смрадом.

– Насколько знаю, сэр, это и есть центр города.

Мужчина шагнул вперед, и на его лицо, прежде скрытое тенью, упал бледный свет фонаря.

Продолжать расспросы сразу же расхотелось. Вместо этого Шарстед, сломя голову, рванул прочь, хотя и не был твердо уверен в своем ужасном подозрении насчет собеседника. Возможно, эту жуткую бледность с прозеленью коже придали очки на носу.

Зато он не сомневался в другом: под шляпой этого человека, вместо волос, копошился сгусток червей – словно змеи у Медузы Горгоны. Шарстед не стал задерживаться, чтобы убедиться в правильности своей аналогии. Сквозь леденящий страх прорывалась дикая злость на Гинголда, явно неким образом виновного во всех этих неприятностях.

Шарстед отчаянно надеялся, что скоро очнется от этого кошмара у себя в постели, готовый заново прожить день, так унизительно закончившийся в доме Гинголда. Но, даже формулируя эту мысль, он понимал, что все происходит на самом деле. Холодный свет луны, твердость мостовой под ногами, лихорадочное бегство, собственные неровное дыхание и всхлипы – все реально.

Как только туман перед глазами рассеялся, он перешел на шаг и увидел, что стоит посреди уже знакомой площади. Собрав волю в кулак, Шарстед принудил себя к неестественному спокойствию, граничащему с отчаянием. С напускной непринужденностью он миновал табличку «Возрожденческое братство Святого Ниниана» и на сей раз выбрал путь, меньше всего похожий на верный – узкую улочку, ведущую совсем в другую сторону.

Он был готов попробовать что угодно, лишь бы выбраться с этого жуткого, проклятого холма. Фонари здесь не горели, и под ноги то и дело подворачивались камни недостроенной мостовой, зато дорога, по крайней мере, шла вниз и ее витки постепенно вывели его в правильном направлении.

Уже какое-то время из темноты доносились смутные шорохи, а однажды Шарстед вздрогнул от чьего-то приглушенного кашля впереди. Что ж, наконец-то вокруг появились люди, подумал он, и тут вдалеке, успокаивая, показались тусклые огни города.

Шарстед, воспрянув духом, поспешил к ним. К его облегчению они не удалялись, как он того опасался. И фигуры вокруг выглядели вполне осязаемо. Их шаги гулко звучали в тишине. Очевидно, эти люди направлялись на какое-то собрание.

К тому времени как он вошел под свет первого фонаря, прежний страх схлынул. Шарстед еще не совсем понимал, где находится, но опрятные особняки вокруг уже больше походили на привычный город.

Когда процессия добралась до хорошо освещенного места, Шарстед шагнул на мостовую и налетел на статного, крупного мужчину, который только что вышел из ворот и присоединился к толпе.

Шарстед пошатнулся. Его нос снова уловил тошнотворно-сладкое амбре разложения. Мужчина схватил его спереди за пальто, не давая упасть.

– Привет, Мардохей, – раздался низкий голос. – Так и знал, что ты придешь рано или поздно.

Мистер Шарстед, невольно закричав в ужасе, отшатнулся к ограде. И дело было не только в зеленоватой коже прошедшего мимо человека или его иссохших губах, обнажавших сгнившие зубы. Это был Абель Джойс – Абель Джойс, коллега-ростовщик, на чьих похоронах он присутствовал в 1920-х.

Шарстед помчался прочь, сквозь всхлипы хватая воздух. Со всех сторон подступала тьма. Он начинал понимать, зачем Гинголд показывал ему свою дьявольскую камеру-обскуру. Потерянные, проклятые души. Он забормотал под нос.

Время от времени в боковом зрении мелькал кто-нибудь из спутников. Вон старая миссис Сандерсон, которая когда-то, обмывая трупы, грабила их. Вон Грейсон, агент по недвижимости и гробовщик. Амос, военный спекулянт. Друкер, мошенник, весь зеленый, смердящий трупной вонью.

Не в одно время, так в другое мистер Шарстед имел дело со всеми, и всех их роднило одно – все без исключения вот уже несколько лет как умерли. Он прижал носовой платок ко рту, чтобы защититься от невыносимого запаха, и услышал вслед язвительный смех.

– Добрый вечер, Мардохей, – говорили они. – Так и знали, что ты к нам присоединишься.

«Мистер Гинголд приравнял меня к этим упырям, – всхлипнул Шарстед, сломя голову мчась по улице. – Если бы только удалось его разубедить. Я не заслуживаю такого обращения. Я бизнесмен, и вовсе на такой как эти кровососы общества. Потерянные, проклятые души. Теперь ясно, почему все еще стоит Хлебная биржа и почему город кажется незнакомым. Он существует только в объективе камеры-обскуры. Теперь ясно, что Гинголд пытался дать мне последний шанс. Так вот почему он вместо “до свидания” сказал “прощайте”».

Оставалась последняя надежда. Если найти путь к двери мистера Гинголда, тот, возможно, сжалится и передумает. При этой мысли Шарстед, поскользнувшись на камне, потерял шляпу и оцарапал руки о стену. Ходячие трупы остались позади, но хоть он и смотрел теперь на знакомую площадь, похоже, снова возвращался к Хлебной бирже.

На мгновение он остановился отдышаться. Надо подумать логически. Как это происходило раньше? Боже, ну конечно, вначале он забирал не туда, затем всегда разворачивался и неизменно шел к городским огням. Хоть и страшно, но отчаиваться рано, ведь теперь понятно, с чем бороться. Он почувствовал себя ровней Гинголду. Только бы найти его дверь!

Добравшись до круга теплого света от уличных фонарей, Шарстед с облегчением вздохнул. На большой площади за углом стояла уже знакомая, закопченная смогом часовня. Он поспешил дальше. Надо точно запомнить, какие именно повороты он сделал. Нельзя допустить ошибку.

От этого зависит так много! Если бы ему выпал еще один шанс... Он не стал бы лишать семью Туэйтс дома и охотно простил бы Гинголду долг. Сколько уже можно бродить по этим бесконечным улицам? Он больше не выдержит. А еще эти мертвецы...

Шарстед застонал, представив лицо старухи, которую встретил этим вечером... или, точнее, то, что осталось от лица после многих лет при ветре и непогоде. Внезапно вспомнилось, что она умерла незадолго до войны 1914 года. На лбу выступил пот. Нет, лучше о таком не думать.

Покинув площадь, он оказался в уже знакомом переулке. Ага! Вот здесь! Теперь осталось только свернуть налево и – дверь. Сердце зачастило, окрыленное новой надеждой. С мучительной тоской он подумал о безопасности своего уютного дома и рядах милых гроссбухов. Так, еще один угол. Он бегом свернул на дорожку к двери Гинголда. Еще тридцать ярдов, а потом спокойствие привычного мира.

Лунный свет мерцал на брусчатке широкой площади. Вспыхивал на большой табличке с надписью тонким листовым золотом: «Возрожденческое братство Святого Ниниана». Год был указан: 1925.

Мистер Шарстед, жутко вскричав от страха и отчаяния, без чувств упал на мостовую.

Мистер Гинголд с глубоким вздохом зевнул. Настенные часы показывали, что пора спать. Он снова подошел взглянуть в камеру-обскуру. День выдался не таким уж плохим. Накинув на изображение черный бархат, он неспешным шагом отправился в постель.

Под тканью с безжалостной детальностью отражался клубок узеньких улочек вокруг дома, видимый словно глазом бога. Там под бледным светом звезд, спотыкаясь, рыдая и сквернословя, бродил мистер Шарстед и ему подобные потерянные, проклятые души, вечные узники своего собственного ада из улиц и площадей.