Стивен Кинг – МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №2, 2018(24) (страница 40)
Закончив, я оглядел тех, кто еще остался. Их было не более десятка, и они жались друг к другу, словно коровы в бурю. Почти все, ну, кроме здоровяка Джета, который стоял в стороне, глядя на меня так, будто хочет убить взглядом, и Донни Каравэн, с усталым видом прислонившейся к плакучей иве.
– Джет, растопчи его гитару, – приказала она.
Я передвинул гитару под мышку.
– Даже не думай, – предупредил я его.
Он улыбнулся, обнажив свои редкие квадратные зубы. И выглядел он вдвое шире меня.
– И тебя раздавлю вместе с гитарой, – пригрозил он.
Я положил гитару на землю. Джет ринулся, наклонившись, к ней, а я врезал ему в ухо. Хорошо все-таки, что я ограничился одной порцией самогонки. Он еле удержался на ногах, отшатнувшись на два шага.
Потом ему досталось еще пару раз покрепче – я бы никому не позволил так себя обзывать. Расквасил ему нос как следует, аж юшка потекла.
– Только чур по-честному! – неожиданно громко заорал гармошечник, подхватив мою гитару. – Хоть он Джету и не ровня, но пусть дерутся по-честному! Один на один!
– С тобой я потом разберусь, – прорычал ему Джет.
– Со мной сперва разберись, – усмехнулся я и встал между ними.
Джет кинулся на меня. Я ушел вбок и снова врезал ему в челюсть. Он развернулся, и я заехал ему кулаком в солнечное сплетение, взболтав всю ту самогонку, которую он потребил. Затем с другой руки снова ударил в ухо, а потом – в челюсть и расквасил ему губы, а после – опять в ухо и по сломанному носу – и так с десяток ударов от всей души и со всей мочи. На ударе девятом он обмяк, а на последнем растянулся ничком – будто пальто с гвоздя упало. Я стоял над ним, ожидая, но Джет не шевелился.
– Ух ты! – воскликнул мой пьяный провожатый. – Ишь ты, Джета завалил! Вот уж не думал, что доживу до такого. Может, этот чужак по имени Джон и впрямь сам Сатана!
Донни Караван медленно подошла к Джету и пнула его в ребра остроносой туфлей:
– Вставай!
Застонав, он промычал что-то нечленораздельное и открыл глаза. Потом медленно, с трудом поднялся, как раненый бык, и попытался зажать нос своей широченной клешней. Донни Каравэн посмотрела на Джета, затем – на меня.
– Убирайся, – приказала она ему. – Пшел вон.
Он и пошел, будто калека: ноги согнуты в коленях, руки бессильно висят, спина сгорблена, будто под непосильной ношей.
– Кажись, и мне лучше убраться, – икая, пробормотал мой пьяный провожатый себе под нос.
– Ну и вали! – крикнула ему Донни. – Давайте, все сваливайте, прямо сейчас, сию же минуту! Я думала вы мои друзья, но теперь вижу, что здесь у меня нет ни одного друга. Давайте, чего вы ждете! Выметайтесь! – выкрикивала она, подбоченись.
Народ потянулся прочь. Шли они заметно быстрее, чем недавно Джет, но я остался на месте. Гармонист вернул мне гитару, и я машинально взял какой-то аккорд. Донни Каравэн крутнулась волчком и пронзила меня своими голубыми глазами.
– Ты остался, – ее голос звучал так, словно в этом она находила что-то смешное.
– Еще не полночь, – ответил я.
– Но уже скоро, – встрял гармошечник. – Всего несколько минут осталось, а в полночь проходит маленький черный поезд.
Пожав пухлыми плечами, она опять попыталась хохотнуть, но ничего не вышло.
– Все кончено. Даже если что-то было на самом деле, теперь это в прошлом. Рельсы разобрали...
– А вы гляньте через проем, – оборвал ее гармошечник. – Вишь, полоску из двух рельсов в долине?
Донни, повернувшись, глянула. В свете угасающих костров мне показалось, что она пошатнулась. Небось увидела эту полоску.
– И прислушайтесь, – продолжал он. – Неужто не слышите ничего?
Я услышал, и Донни Каравэн тоже, ее аж передернуло. С дальнего края долины донесся захлебывающийся одинокий гудок, тихий, но отчетливый.
– Твоя работа, Джон? – визгливо вскрикнула она неожиданно высоким, но вместе с тем слабым и каким-то старческим голосом. Затем побежала в дом и, встав в проходе посредине здания, уставилась вниз в долину на то, что очень напоминало железные рельсы.
Я последовал за мисс Каравэн, а гармошечник – за мной. Пол внутри прохода был земляной, утоптанный как кирпич. Донни повернулась к нам. В свете из окна ее лицо выглядело мертвенно-бледным, а накрашенные красным губы казались на его фоне почти черными.
– Джон, ты меня разыгрываешь, подражаешь...
– Нет, это не я, – уверил я ее.
Снова раздался свист: «Туууу-тууууу!» Я глянул на рельсы, огибающие долину. В темноте безлунной ночи они прямо светились. «Тадатада, тадатада, тадатада», – секундой позже загрохотали колеса, и мы услышали еще один протяжный гудок.
Мисс Донни, – позвал я, подойдя к ней сзади, – вам лучше уйти, – и попытался сдвинуть ее с места.
– Нет! – Она подняла кулаки, и я увидел крупные вены на тыльной стороне запястий – руки отнюдь не молодой женщины. – Нет! Это мой дом, моя земля и моя железная дорога!
– Но... – попытался возразить я.
– Если он проходит здесь, – перебила она, – куда мне от него бежать?
Гармошечник потянул меня за рукав:
– Ну, я пошел. Доигрались мы с тобой, накликали черный поезд. Думал, дождусь, погляжу, чтоб было чем похвастать, да кишка тонка.
Уходя, он извлек из своей гармошки полусвист-полустон и другой свист ответил ему, на этот раз громче и ближе.
А еще выше тоном.
– Настоящий поезд едет, – сказал я Донни, но та покачала своей золотистой головой.
– Нет, – каким-то безжизненным голосом сказала она. – Поезд прибывает, но это не настоящий поезд. Он идет прямо к нам. Посмотри, Джон. На пол.
И точно: рельсы пролегали прямо по нашему проходу, как в тоннеле.
Возможно, всему виной просто странное преломление света, но они шли близко друг к другу, будто это узкоколейка. Не хотелось проверять их реальность ногой, но я их отчетливо видел. Одной рукой, зажав гитару под мышкой, второй я взял Донни Каравэн за локоть.
– Нам лучше уйти, – повторил я.
– Я не могу! – ответила она громко, резко и явно испуганно.
Рука ее настолько задеревенела, что у меня создалось впечатление, будто я держусь за перила.
– Я хозяйка этой земли, – продолжала она. – Я не могу ее просто так бросить.
Я попытался взять ее на руки и не смог. Она словно вросла в земляной пол прохода, оцепенев между этими рельсами, как будто ее остроносые туфельки пустили корни. Оттуда, где дорога сворачивала, снова донеслось «тадатада, тадатада, тадатада – туууу-тууууу!», только на этот раз громче. А еще из-за поворота показался луч света, будто от прожектора, но он был скорее голубоватым, а не желтым.
При звуке локомотива в голове родились слова песни:
Звук, по мере приближения поезда, становился все выше и выше...
Не знаю, когда я начал перебирать струны, но я стал наигрывать мелодию, а Донни Каравэн стояла рядом. У нее не было возможности сбежать. Она приросла к месту, а поезд должен был вот-вот нарисоваться.
Гармошечник приписывал его появление нам с ним, потому что мы, мол, меняли тональность мелодии. Однако не мое это дело воздавать по заслугам, кто бы там чего ни натворил. Вот так, примерно, думал я тогда. А еще...