Стивен Кинг – МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №2, 2018(24) (страница 21)
– Льстец, – улыбнулась Леймюнкери, и по ее щекам разлилась стыдливая желтизна. – Что я могла… Посмотрите внимательно и постарайтесь увидеть следы земных страстей и ничего от прежнего, как в пору Гепар.Сульф. У меня фарфоровые зубы и ненатуральные слезы. Я старуха. В прошлом десятилетии мне минуло за триста. Сама к тому стремилась и никого не виню.
– Вы просто жертва, – сказал Ментоарген. – Копили свою злость по пятаку, а теперь вам пришлось разбить копилку и покутить на прощание. Ведь правда?
– Грубо. – Шперк покачал головой.
– Утрусь, – Леймюнкери отвернулась к окну. – Как контактолог я смею утверждать, что ваша социальная активность, Ментоарген, будет иметь самые пагубные последствия. Если на Земле когда-нибудь будет создана свободная общность, то исключительно в результате планомерной деятельности высших цивилизаций, а не анархических индивидуальностей. Это вы должны были знать, а если не знали, тем хуже для вас.
– Вот так удар! – воскликнул Филька. – Даже юродивому понятно, что всякое действие пахнет провалом и солидной трепкой. Я тоже трепыхался по дурости. И получил: череп клюкой проломили, глаз повредили, а однажды, когда я под хмельком уснул на дороге, подвода переехала мне обе ноги. Вот он – земной рай в подлинном свете. Стоит ли после этого клеить себе жестяной нимб? Я прав, капитан?
– Не знаю, – нахмурился Шперк. – Лично я подписывался на «Журнал красивой жизни», одиннадцать рублей пятьдесят копеек в год.
– Эстет, – хмыкнула Ирнолайя.
– Вас трудно узнать, капитан, – сказал Ментоарген. – Что с вами произошло?
– Кажется, я немного располнел, – рассеянно ответил Арновааллен и посмотрел на часы.
– Это от страха, – заключил Ментоарген. – Знакомое чувство. Неопределенность, бесполезность. Но я не сложил руки. Да, у меня отняли прошлое, но было ли оно таким прекрасным, как вспоминается? Может, на Весте я вел гнусное полу скотское существование, пресмыкался и совершал преступления под вывеской служебных обязанностей пограничника? Зачем мне такое прошлое? Не лучше ли окунуться в новую жизнь? Мне повезло. Я попал в рабочую среду, оказался среди простых людей, принужденных к непосильному труду по шестнадцать часов кряду в дыму и сырости. Питался чем попало и жил в зловонных бараках. Эта среда быстро излечила меня, так что я и не вспоминал о пресловутой Гарантии. Я стал гомозавром и горжусь этим. Но главное не в трудностях, которые я переносил. Я не просто видел, я осязал отвратительную изнанку земного общества. В девятьсот шестом году меня отправили в тюрьму за отказ печатать черносотенные прокламации. Это был окончательный перелом в моем космическом сознании. Вы понятия не имеете, что значит оказаться в столыпинской тюрьме. – Ментоарген сжался в комок. – Теснота, зловоние, болезни. Уголовники перемешаны с политическими. Бьют за всякую провинность, а то и просто так. Через три года моей тюремной жизни началась эпидемия тифа. Тифозные валялись на полу, не хватало ни мест в тюремной больнице, ни медикаментов. Вскоре перемерла большая часть надзирателей и конвоиров. Я-то был нечувствителен к микрофлоре. Ситуация для побега складывалась благоприятная, и январским стылым днем я воспользовался замешательством конвоиров. Мне удалось переехать в другой город, купить поддельные документы и устроиться в типографию, где печатали «Самоучители ремесел», «Судебные драмы» и «Руководство для изобретателей» господина Крючкова. Но это для коммерции. Часть продукции никогда не поступала на книжный склад. Это была литература иного сорта, набранная плохим шрифтом на дешевой бумаге. Набор был гладкий, а мысли колкие, дикие: о судах, полицейском произволе. А нынче набирали «Тактику уличного боя». Полезная книга для всякого честного человека. Да уж, видно, не придется… А жаль. Жаль покидать Землю.
– Это как? – всполошился Филька. – Двойное преступление! Вмешательство и запрещенная политическая деятельность. Что ж это делается? Ведь он нас всех под статью подведет! Не от того ли задержка с кораблем вышла?
– Не волнуйтесь, Ортоорбен, – строго сказал Шперк, брезгливо морщась. – Вы честно отсидели свое.
– Ну, конечно, – улыбнулась Леймюнкери. – Это может подтвердить даже космобиолог.
Но Филька продолжал нудно причитать, и Шперку стало противно.
– У вас не найдется закурить? – спросил он Ментоаргена.
– Табачок имеется. – Пограничник хлопнул себя по карману. – Но здесь барышни.
– Выйдем на воздух.
– И то верно, – согласился Ментоарген. – Отвык от кондиционера.
Они молча прошли через прихожую и оказались на крыльце. Было довольно свежо. Холодный ночной ветер шелестел в листве, хор лягушек выводил тоскливую песню. Ментоарген достал мятую газету, оторвал клочок и протянул Шперку. Капитан неумело скрутил козью ножку. Она вспыхнула, и горло обожгло едким дымом.
– Это вам не сигара, – усмехнулся пограничник.
Шперк закашлялся:
– Все равно бросать. Перехожу на рациональную диету и гормональные инъекции. Придется забыть чудеса французской кухни. А ведь у меня, знаете ли, был неплохой повар. Экономка его терпеть не могла из-за расходов на специи. Скверная тощая немка…
Ментоарген почему-то рассмеялся.
– Не обращайте внимания, – пыхнул он дымком. – Вы сказали об экономке, а я вспомнил кое-какие события тридцатилетней давности. Закрытая зона «Себаар».
– Странная связь, – удивился Шперк. – Неужели тощая фрау тоже из нашей компании?
– Нет, капитан. Связь тут более произвольного характера. Я вспомнил свою работу, связанную с поставками на «Себаар» ценных пищевых концентраторов. Вы наверняка не знаете, что такое «Себаар». А если б знали, то имели бы другое представление о Хранителях – этих истинных гурманах, по сравнению с которыми какой-нибудь Жирарден, уплетающий устриц, – скромный отшельник.
Федор Исидорович растерянно посмотрел на небо. В лунном отблеске плыли посеребренные перья облаков. Слова Ментоаргена озадачили Шперка. Даже чем-то расстроили. «Как странно, – подумал он. – Только здесь, вдали от родины, я начал понимать природу вестянской элиты. Признание Леймюнкери о работах над “Парадоксом Боханнооргана”, подлог и фальсификация палеохроники на «Торраксоне», двусмысленные слова Главного системотехника, жалкая судьба Каргоарлоса. И еще одна тайна, еще один штрих к портрету игроков с будущим, идеологов “Взрывающегося Тысячелетия” – этого огромного мыльного пузыря…»
– Вы шутите, – сказал Шперк. – Хотя нет… Конечно же, нет.
– Хотел бы я, чтобы все было шуткой. Все прогнило, капитан. Даже звезды покрылись плесенью. Нужны решительные перемены. Раньше вы не понимали этого. Все мы слишком долго пребывали в социальном анабиозе, нас били палками и промывали мозги «ингемом». Я не боюсь поставить знак равенства между Тюремным управлением и Ведомством безопасности генофонда. Структура разная, а цели одни: неограниченная бесконтрольная власть, нажива, запретные наслаждения. Если бы вы знали, что такое «Себаар», вы иначе думали о мудрецах из садов Боэры.
– Вы хотите сказать, что «Себаар» – вовсе не искусственная планета, где производится профилактическая реконструкция в гуманных медицинских целях? Это что-то другое?
– Вот именно, – буркнул Ментоарген. – Что-то другое. Это огромный электронный вертеп, капитан, содержание которого стоит огромных денег. Заметьте, в очень тяжелое для Октавы время, когда нас окружает «разлагающаяся материя».
Он замолчал, ожидая, видимо, какой-нибудь реакции от капитана, но в этот момент порывы ветра донесли со стороны реки чей-то сдавленный крик.
– Вы слышали? – спросил Шперк.
– Да, если мне не показалось.
– Давайте посмотрим.
Крик послышался более явственно.
– Дела… – протянул Ментоарген. – Надо бы посмотреть.
Он спрыгнул с крыльца.
– Здесь довольно глухое место. Нехорошо оставаться наблюдателем.
В ту же секунду он скрылся в темноте, и только по шуршанию травы Шперк мог определить направление, в котором ушел пограничник. Капитан долго смотрел на погасшую козью ножку, бросил ее и поспешил вдогонку.
Рассказы
Эльвира ВАШКЕВИЧ
ЛУННЫЙ СВЕТ
Умирать с болью плохо. Сначала ты терпеливо ждешь, что лекарства подействуют, и боль хоть немного отступит. Потом, собрав остатки мужества и собственного достоинства, ты продолжаешь терпеть, считая минуты, которые почему-то расползаются в разные стороны и удлиняются, будто время изготовлено из жевательной резинки, которую тянут, тянут, а иногда даже надувают дурацким розовым шаром. Ну а потом ты забываешь обо всем. О мужестве. О чувстве собственного достоинства. О том, как выглядишь со стороны. Все становится безразлично. Только противно-розовый пузырь боли, раздувающийся гигантским шаром, поглощающий все своей наглой, ехидной розовостью…
Пыточные мастера всех времен и народов знали об этом. Главное – сделать так больно, чтобы терпеть уже стало совсем невозможно. Чтобы человек забыл обо всем, кроме боли. Чтобы готов был отдать все ради прекращения боли. И отдавали! Выплевывали свою кровавую тайну в лицо палачам, а потом в оставшуюся недолгую жизнь казнили себя, пытаясь перегрызть собственное горло, чтобы как-то искупить вину за предательство.
Говорят, были те, кто мог терпеть и не предать. Ложь! Им просто везло – они теряли сознание раньше, чем наступал предел боли. А потом была передышка, пока палачи плескали водой в лицо. Небольшая передышка, но ее хватало, чтобы найти в себе еще нетронутый клочок собственного достоинства, собственного «я», и плюнуть в лицо пытающим не тайну, а кровавый сгусток слюны. И вновь потерять сознание.