Стивен Кинг – Лавка дурных снов (страница 28)

Я мог без труда догнать Ронни, но поначалу нарочно отстал. Понимаете, он был моей приманкой, и меньше всего мне хотелось, чтобы рыба сорвалась, если дернуть леску слишком рано. Когда Ронни уже приближался к парнишке, который выполнял грязную работенку для гадкого мальчишки, тот сорвался с места и бросился в арку между бульваром и парком. Ронни побежал за ним, я – следом за Ронни. На бегу я открыл сумку, вытащил револьвер, и как только он оказался у меня в руке, бросил сумку и поднажал.

– Стой на месте! – крикнул я Ронни, обгоняя его. – Ни шагу вперед!

Слава богу, он подчинился. Если бы с Ронни что-то случилось, я бы не сидел здесь в ожидании укола, мистер Брэдли. Я бы покончил с собой.

Пробежав через арку, я сразу увидел гадкого мальчишку, который ждал на тротуаре. Он нисколечко не изменился. Мальчик, укравший очки, как раз передавал их гадкому мальчишке, а тот ему – купюру. Когда гадкий мальчишка увидел меня, мерзкая усмешка, кривившая его неестественно алые губы, впервые исчезла. Потому что все пошло не по плану. По его плану Ронни должен был выбежать первым, а потом уже я. По его плану Ронни должен был выскочить следом за гадким мальчишкой прямо на проезжую часть, где его сбил бы автобус или грузовик. По этому плану я должен был появиться чуть позже. И все увидеть.

Гадкий мальчишка побежал через улицу. Вы знаете, что такое Барнум-бульвар на выходе из парка – во всяком случае, должны знать после того, как обвиняющая сторона трижды показывала свое видео на суде. Три полосы в одну сторону, три – в другую. Две – для движения прямо, одна – на поворот. И бетонное разделительное ограждение посередине. Добравшись до ограждения, гадкий мальчишка обернулся ко мне. Но теперь он был не просто напуган. В его глазах стоял неподдельный ужас. Увидев это, я почувствовал себя счастливым. Впервые с того дня, когда Карла свалилась с крыльца при церкви.

Уже в следующую секунду он помчался через дорогу, даже не повернув голову, чтобы посмотреть, нет ли там машин. Я тоже выбежал на проезжую часть не глядя. Я понимал, что меня могут сбить, но нисколько не волновался по этому поводу. По крайней мере, это было бы честное ДТП, а не таинственным образом заклинившая педаль газа. Возможно, вы скажете, что это самоубийство, но нет. Вовсе нет. Я просто не мог позволить ему уйти. Я не знал, когда он появится снова. Следующая наша встреча могла состояться лет через двадцать, а к тому времени я уже стал бы стариком.

Не знаю, как меня не расшибло в лепешку. Я слышал гудки клаксонов и визг шин об асфальт. Водитель одной из машин выкрутил руль, чтобы не сбить мальчишку, и ударился боком о грузовой автофургон. Кто-то обозвал меня психованным кретином. Кто-то еще крикнул: какого хрена он делает? Но это был просто шумовой фон. Я полностью сосредоточился на гадком мальчишке: как говорится, выбрал цель – и вперед.

Он бежал со всех ног, но кто бы ни прятался под его личиной, для всех он был мальчишкой с короткими детскими ножками и толстой задницей, и у него не было ни единого шанса. Ему оставалось только надеяться, что меня собьет машина. Но меня не сбили.

Он добрался до тротуара на той стороне, споткнулся и упал. Я услышал, как какая-то женщина – дородная крашеная блондинка – закричала:

– У него оружие!

Миссис Джейн Хели. Она давала свидетельские показания на суде.

Гадкий мальчишка попытался подняться. Я сказал: «Это за Марли, мелкий ты сукин сын», – и выстрелил ему в спину. Раз.

Он пополз на четвереньках. На асфальт капала кровь. Я сказал: «Это за Вики», – и снова выстрелил ему в спину. Два. Потом я сказал: «Это за папу и маму Нону», – и всадил по пуле ему под колени, как раз туда, где кончались эти его мешковатые серые шорты. Три и четыре.

Вокруг кричали люди. Какой-то мужик надрывался:

– Отберите у него револьвер! Отберите оружие!

Но никто ко мне не подошел.

Гадкий мальчишка перевернулся на спину и посмотрел на меня. Увидев его лицо, я чуть было не остановился. Растерянное, искаженное болью, это было лицо даже не семилетнего ребенка. Это было лицо малыша лет пяти. Бейсболка слетела и валялась теперь на земле рядом с ним. Одна из двух лопастей пластикового пропеллера перекрутилась. «Господи Боже, – подумал я. – Я стрелял в беззащитного, ни в чем не повинного ребенка, и вот он лежит у моих ног, смертельно раненный».

Да, ему почти удалось меня обезоружить. Он сыграл мастерски, мистер Брэдли, роль прямо на «Оскар», но потом маска сползла. Он сумел изобразить боль и невинность лицом, но не глазами. Эта тварь, что была у него внутри, проступала в глазах. «Ты меня не остановишь, – говорили эти глаза. – Ты меня не остановишь, пока я с тобой не закончу, а я еще с тобой не закончил».

– Да отберите же кто-нибудь у него револьвер! – закричала какая-то женщина. – Пока он не убил малыша!

Ко мне бросился крупный, высокий парень – кажется, он тоже давал свидетельские показания на суде, – но я навел на него револьвер, и он вмиг отступил, подняв руки.

Я повернулся обратно к гадкому мальчишке, выстрелил ему в грудь и сказал:

– За маленькую Элен.

Пять. Теперь кровь лилась у него изо рта и стекала по подбородку. У меня был старомодный шестизарядный револьвер, так что в барабане остался всего один патрон. Я опустился на одно колено в лужу его крови. Она была красной, хотя ей полагалось быть черной. Как жижа, вытекающая из ядовитого насекомого, когда на него наступишь ногой. Я приставил ствол револьвера к его лбу.

– Это за меня, – сказал я. – А теперь отправляйся обратно в свой ад, откуда ты вылез.

Я нажал спусковой крючок, и это было шесть. За секунду до выстрела наши взгляды встретились.

«Я еще не закончил с тобой, – говорили его зеленые глаза. – Я с тобой не закончил и не закончу, пока ты не перестанешь дышать. И, может быть, даже тогда не закончу. Может, я буду поджидать тебя на той стороне».

Его голова запрокинулась. Одна нога дернулась, потом затихла. Я положил револьвер рядом с ним, поднял руки и стал подниматься. Двое мужчин схватили меня еще до того, как я встал на ноги. Один из них заехал мне в пах коленом. Второй ударил меня кулаком по лицу. К ним присоединилось еще несколько человек. Среди них была миссис Хели. Неслабо она мне влепила, а потом добавила еще пару раз. Но об этом она на суде умолчала, да?

Я ее не виню, господин адвокат. Я не виню никого из них. В тот день они видели на тротуаре тело маленького ребенка, так изуродованное пулями, что его не узнала бы и родная мать.

Если бы у него была мать.

7

Макгрегор увел клиента мистера Брэдли обратно в недра Прививочного корпуса для полуденной переклички, пообещав сразу же привести обратно.

– Могу принеси вам суп и сандвич, если хотите, – предложил Макгрегор Брэдли. – Вы, наверное, проголодались.

Но у Брэдли не было аппетита после всего услышанного. Он ждал за столом со своей стороны перегородки из оргстекла. Просто сидел, сложив руки на нераскрытом блокноте, и размышлял о том, как рушатся жизни. Из двух жизней, находившихся на рассмотрении в данный момент, принять разрушение Халласа было легче, поскольку этот человек явно сошел с ума. Если бы Халлас рассказал эту историю на суде – таким же спокойным голосом, отметающим все сомнения в его искренности, – то сейчас он находился бы в психиатрической клинике особого режима, а не ждал бы инъекций тиопентала натрия, бромида панкурония и хлорида калия, этого смертоносного коктейля, который заключенные в Прививочном корпусе называли «Спокойной ночи, мамуля».

Однако Халлас, очевидно, повредившийся рассудком после потери собственного ребенка, хотя бы прожил половину жизни. Да, это была не самая счастливая жизнь, омраченная параноидальными фантазиями и манией преследования, но – перефразируя старую поговорку – полжизни все-таки лучше, чем ничего. С мальчиком все вышло намного печальнее. Согласно докладу судмедэксперта, ребенку, которому не повезло оказаться на Барнум-бульвар в неподходящее время, было не больше девяти лет. Скорее ближе к семи. Даже не жизнь, а лишь пролог к жизни.

Макгрегор привел Халласа обратно, приковал к стулу и спросил, сколько еще они будут беседовать.

– Просто он сказал, что не будет обедать, а я бы не отказался поесть.

– Уже недолго, – сказал Брэдли. На самом деле у него был только один вопрос, и как только Халлас уселся, а Макгрегор отошел в свой угол, Брэдли задал его: – Почему именно вы?

Халлас приподнял брови:

– Прошу прощения?

– Этот демон… как я понимаю, вы считаете, что это был демон… почему он выбрал именно вас?

Халлас улыбнулся, но это была не настоящая улыбка. Он просто растянул губы.

– Наивный вопрос, господин адвокат. С тем же успехом можно спросить, почему один ребенок рождается с деформацией роговицы, как Ронни Гибсон, а после него в той же больнице рождается полсотни совершенно здоровых детей. Или почему хороший и добрый человек, который в жизни никого не обидел, в тридцать лет умирает от опухоли головного мозга, а чудовище в человеческом облике, надзиратель газовых камер в Дахау, благополучно доживает до ста лет. Если вы спрашиваете меня, почему с хорошими людьми приключается что-то плохое, то вы обратились не по адресу.

Ты шесть раз выстрелил в маленького ребенка, подумал Брэдли, причем несколько раз – в упор. Каким боком, скажи на милость, ты относишься к хорошим людям?