Стивен Кинг – Дети Эдгара По (страница 117)

Зверь бежит рысью, его штанины хлопают на ходу.

На плантации Мачадо. Где зверь отражается в глазах девочки Джози. Зверь отражается в глазах, в глазах чёрной девочки Джози, которую только что приобрёл Хорхе Мачадо.

Девочке двенадцать лет, у неё уже начались месячные, ей двенадцать, она тонкая и нежная, темноглазая и длинноногая.

Это происходит на плантации Мачадо, и в этом принимает участие сам Хорхе Мачадо, потрясённый взгляд Джозиных глаз, взгляд, полный страха, ужаса, а потом стыда, и прикосновение мужчины, который хватает её, владеет ею, чьей собственностью она является.

Шея Хорхе Мачадо давит на лицо девочки Джози, его руки прижимают её руки к бокам, и что он делает с ней, она не может остановить его, его толстая шея зажимает ей рот, его плечо давит ей на грудь, его плоть лезет в её плоть, и что он с ней делает,

а её глаза открыты и смотрят.

Где же мама девочки Джози? Мама теперь так далеко. И мама не может её защитить. И папа не может её защитить. Где же папа девочки Джози?

Это от страха, а может быть, от страха и злости, а может быть, от страдания, причинённого её телу, или от тяжести его шеи, давящей ей на лицо, или от его рук, удерживающих её руки, или от боли, которую он причиняет ей, девочка Джози не сдерживается и кусает Хорхе Мачадо. Она кусает его в шею, в шею, которая зажимает ей рот, она впивается зубами в эту шею так же глубоко, как он проникает в неё,

он потрясённо чувствует это,

и его кулак обрушивается на её рот,

и выбивает ей зубы, и кровь заливает ей рот.

Он встаёт на дыбы, точно зверь, и поднимает вместе с собой Джози, а Джози визжит, и кровь льётся у неё изо рта.

Но этого мало, чтобы сдержать гнев Хорхе Мачадо.

Его гнев не знает удержу, и он изливает его на девочку Джози.

И её крики вылетают из её рта вместе с кровью.

А Хорхе Мачадо всё лупит и лупит, его кулак точно молот, которым он бьёт её, она отмахивается от него руками, пытается защитить себя этими взлетающими руками, бьёт по нему руками,

пока он не вырывает их из суставов,

и её руки не повисают, как плети, вдоль её боков,

пока Хорхе Мачадо не изливает полностью свой гнев и с дикой животной силой не вырывает своими огромными ручищами обе руки девочки Джози из суставов.

— Вот он, ваш зверь, госпожа Габай, — говорит серьёзно Мария Сибилла, внимательно выслушав отчёт об этом происшествии. — И ваш зверь, доктор Кольб, ваш волк, который, как вы подозреваете, бродит, сверкая глазами, и рвёт клыками всё кругом, и ваш зверь, вдова Ивенес, ваш прекрасный белый зверь, семенящий за вами, как собачка, он сидит сейчас подле зверя, госпожа Габай.

В ту ночь во сне она видит себя на борту корабля, «Мира», который пришёл за ней из дома. Корабль поднимает паруса, и она возвращается на нём домой, в Нидерланды. Она стоит на палубе, когда корабль покидает берег и выходит в открытое море. Она стоит на палубе, солнце ещё не зашло, но воздух холодный. И когда приходит ночь, она всё ещё на палубе, хотя уже очень холодно. В своём сне она видит прибылую луну, планеты и звёзды. Во многих милях от неё.

На следующий день она в небольшом лесу, одна, без Марты. Лес называется Суримомбо, так как он тянется вдоль края плантации Суримомбо и виден с её полей.

В тот день она находит паука-птицееда. Это тарантул, волосатый, он оседлал свою жертву и пьёт из маленькой птички кровь. Птичка лежит на спинке всего в нескольких дюймах от гнезда, её головка свисает в развилку ветки. Мария Сибилла переносит всю сценку на пергамен, скрупулёзно и тщательно зарисовывая детали.

В то утро за завтраком она заявила о своём намерении прервать визит. В ближайший рейс «Мира» она взойдёт на его борт.

Это жара, говорит она им, побуждает её прервать свой визит, к тому же она ещё не оправилась от болезни, от малярии, и уверена, что не поправится никогда, если останется, и всё это время на неё веет жаром, раскалённым, колющим, настырным, как рот насекомого.

Шаги близятся, она смутно различает их, кто-то ломится через лес, она перестаёт рисовать и оглядывается на звук.

Это Мэтью ван дер Лее пришёл за ней, пришёл, чтобы разыскать её за работой.

Она стоит молча, на ней лежат лучи солнца.

Вы за работой.

Я за работой.

Правда ли то, что вы говорили, вы уезжаете?

Да, правда, это правда.

Но я думал, что вы можете остаться.

Мне жаль, я должна уехать, господин ван дер Лее.

Может быть, вы передумаете?

Слишком жарко, господин ван дер Лее.

Я купил несколько полей, госпожа Сибилла.

Скоро вы будете богаты, господин ван дер Лее.

Есть что-то в форме его лица, в его треугольном абрисе, во впечатлении, которое оно производит, есть что-то в его выражении.

А её лицо ещё рдеет от малярийного жара.

Мне нелегко будет покинуть вас, господин ван дер Лее.

Он худ, его подбородок слегка выдаётся вперёд. У него вид студента, давно пережившего свои студенческие дни, он сдержан, но всё же настойчив, несколько хрупок, но не лишён силы.

А солнце льёт на них свой жар.

Что за противоречие нарастает в ней, что за противоречие в ней поднимается? Жар с одной стороны — невидимые армии муравьёв, лесные блохи, в секунды способные облепить всё тело,

А с другой стороны, кругом такая роскошь, облака розоватые, земля в джунглях ровная и мягкая, такая мягкая, что в неё можно погрузиться как в перину.

Её чёрные волосы сияют.

Её чёрные волосы падают ниже плеч.

Её сердце бьётся, невозможно дышать.

И Мэтью ван дер Лее стоит перед ней.

Мария Сибилла смотрит, потом жестом подзывает его, ближе, ближе, ещё ближе, тихо, прижимает палец к губам, тихо, тихо, вот, смотрите, господин ван дер Лее, и она показывает ему то, что рисует, крохотную птичку, побеждённую пауком, неукротимого паука, всё ещё пожирающего добычу, сначала у себя на пергамене, а потом живую модель на дереве, и они стоят близко, едва не соприкасаясь щеками, а их дыхание смешивается в горячем, влажном воздухе леса, под ветвями дерева, того дерева, что вознеслось подобно алтарю, тому алтарю, на который они возложили свои мольбы, молитвы и лёгкий флирт, свою тоску и своё желание, а попугаи в ветвях над ними кричат так, словно своими голосами хотят придать выразительности драме, разыгрывающейся под ними, триумфу молчаливого паука, агонии побеждённой птички, сосредоточенности женщины и мужчины, а Мария Сибилла серьёзна, спокойна, как камень, её грудь больше не вздымается и не опускается с каждым вдохом и выдохом, она вообще не дышит, затаила дыхание и держит его невообразимо долго, и Мэтью ван дер Лее совсем рядом, он молчит и тоже едва дышит, тоже затаил дыхание, пока наконец не шепчет на одном дыхании, я думал, что смогу… я думал, что мы сможем, и тут Мэтью ван дер Лее опускается перед ней на колени.

На палубе корабля трое: Мария Сибилла Мериан в дорожном платье, муслиновом жакете и дешёвой шляпке, напряжённая, бледная; рядом с ней её индианка, Марта, одетая как Мария Сибилла и тоже едущая с ней домой, в Нидерланды; а на плече Марты то и дело хлопает огромными крыльями ара, тот самый, купленный у Мамы Като. На ноге у птицы золотая цепь, другой конец которой крепится к тяжёлому браслету на руке Марты, птичьи перья сверкают мешаниной жёлтого, зелёного и бирюзового, жёлтый напоминает подсолнечник, жёлтый мышьяк, индийские краски и перья канареек, зелёный и синий похожи на изумруд и кобальт, или зелёнку, или индиго, синюю сталь, сапфир.

Господину Мэтью ван дер Лее от Марии Сибиллы Мериан

Суринам, 5 октября 1701

Плантация ван дер Лее

Парамарибо

Сударь!

Я получила письмо джентльмена (т. е. ваше) от 19 марта, в коем прочла, что вы удивлены отсутствием вестей от меня.

Также я получила ваши предыдущие письма и животных, посланных с двумя оказиями. В первый раз их привёз аптекарь, мистер Джонатан Петивер, но, не нуждаясь в подобных созданиях, я вернула их ему с благодарностью и просьбой написать вам и объяснить, что такие животные мне не нужны и я не знаю, что с ними делать. Ведь те животные, которых я ищу, совсем иного сорта. Других я не разыскиваю, ибо моё желание состоит в том, чтобы наблюдать определённые метаморфозы, когда из одного получается другое. По этой причине я должна попросить вас не присылать мне больше животных, ибо для меня они бесполезны.

Я продолжаю свою работу и по-прежнему занимаюсь тем, что переношу всё как можно подробнее на пергамен. Но то, что не было зарисовано или найдено мной до того, как я решила прервать своё путешествие, невозможно с той же точностью ни нарисовать теперь, когда прошло столько времени, ни вспомнить, ни представить. А ведь есть столько редких, удивительных вещей, которые никогда не открывались миру прежде и которые я уже не смогу открыть сейчас. Всё дело в том, что в вашей стране поразительно жарко, и многие недоумевают, как я выжила, и от малярии я ещё оправилась не совсем. Вот почему все мои воспоминания, связанные с тем временем, — которое уже тогда имело сходство со сном, — становятся всё более эфемерными и понемногу исчезают. Причём исчезают настолько полно, что лишь сохранённое мною на пергамене остаётся единственно-ощутимым из всего, что было мной пережито.

На обратном пути, господин ван дер Лее, небо целую неделю посылало нам шторм, и я поверила, что Господь ополчился против меня, что Он преследовал по пятам наше судно, за которое мы все держались, как за единственную надежду на спасение, а шторм не утихал день и ночь, и наш добрый капитан, бледный, мокрый насквозь и замёрзший, ни на миг не покидал своего места на корме, рядом с кормчим. Хотя это я узнала лишь потом, как вы сами можете представить, ибо во время шторма я оставалась в своей каюте, к которой была буквально прикована морской болезнью, неведомой мне ранее. Ведь у меня ещё не прошла слабость после малярии, и она, да ещё качка, бросавшая наш корабль туда и сюда, вызвали у меня лихорадку, и в приступе лихорадки я верила, господин ван дер Лее, что это Господь настиг меня, так я сожалела обо всём, что случилось, а ещё больше о том, чему не суждено сбыться.