Стивен Кинг – 11/22/63 (страница 40)

— Понимаю, — кивнул я.

— «Да что с того, — говорит другой. — Я надрал пару задниц, и это меня устраивает». Они вернулись в раздевалку, а я помог Чезу выбраться из оврага. Отвел его домой, тревожился, что он лишится чувств или что-то в этом роде. Я боялся, что Фрэнки с друзьями вернутся, но не бросил его. Даже не знаю почему. Тебе бы увидеть дом, в котором он жил, — гребаный дворец. Ломбарды, выходит, приносят прибыль. Когда мы пришли туда, он меня поблагодарил. От всего сердца. Чуть не плакал. «Да ладно, — говорю я. — Терпеть не могу, когда вшестером на одного». И это правда. Но ты знаешь, что говорят про евреев: они не забывают ни долга, ни услуги.

— И вы попросили его выяснить, что я тут делаю.

— Я и так знал, что ты делаешь, дружище. Просто хотел убедиться. Чез посоветовал мне оставить тебя в покое. По его мнению, ты хороший парень. Но когда дело касается Фрэнки Даннинга, я никого не оставлю в покое. Никто не связывается с Фрэнки Даннингом, кроме меня. Он мой.

Теркотт скривился, снова потер грудь. И на этот раз до меня дошло.

— Теркотт… крутит живот?

— Нет, грудь. Зажимает.

Мне это не понравилось, тут же пришла мысль: Он тоже в нейлоновом чулке.

— Сядьте, а не то упадете. — Я шагнул к нему.

Он вытащил револьвер. Кожа между сосками — в том месте, куда могла войти пуля, — безумно зачесалась. Я мог разоружить его, подумал я. Конечно же, мог. Но нет, хотел дослушать историю. Хотел узнать.

— Это ты сядь, братан. Угомонись, как пишут в комиксах.

— Если у вас сердечный приступ…

— Нет у меня никакого гребаного сердечного приступа. А теперь сядь.

Я сел и смотрел снизу вверх, как он приваливается к гаражу. Его губы стали синюшными, а это никак не сочеталось с хорошим здоровьем.

— Чего ты от него хочешь? — спросил Теркотт. — Вот что я хочу знать. И это я должен узнать, прежде чем решу, что с тобой делать.

Я тщательно продумал ответ. Словно от него зависела моя жизнь. Может, и зависела. Я не думал, что Теркотт способен на хладнокровное убийство, что бы он там ни говорил, иначе Фрэнк Даннинг давно уже покоился бы рядом со своими родителями. Но в руке Теркотт держал мой пистолет и крайне неважно себя чувствовал. Мог нажать спусковой крючок случайно. А та сила, которая хотела оставить все как есть, могла ему в этом посодействовать.

Если бы я рассказал все правильно, другими словами, опустил невероятное, он мог мне поверить. Потому что уже верил. Знал сердцем.

— Он собирается снова это сделать.

Теркотт хотел было спросить, о чем я, потом его глаза округлились.

— Ты хочешь сказать… ее? — Он посмотрел в сторону изгороди. До этого момента я не мог утверждать, что он знает, чей там дом.

— Не только ее.

— Одного из детей?

— Не одного — всех. Сейчас он пьет, Теркотт. Загоняет себя в слепую ярость. Ты знаешь об этих его приступах, верно? Только на этот раз он не собирается заметать следы. Ему наплевать. Ярость копилась с того последнего раза, когда Дорис решила, что с нее хватит, и выставила его за дверь. Ты это знаешь?

— Все знают. Он живет в пансионе на авеню Любви.

— Он пытался добиться ее расположения, но его обаяние больше не работает. Она хочет с ним развестись, и теперь, понимая, что ее не отговорить, он собирается развестись с ней при помощи молотка. А потом точно так же развестись с детьми.

Он, нахмурившись, смотрел на меня. С пистолетом в одной руке и штыком в другой. Тебя ветром сдувает, много лет тому назад сказала ему сестра, а сегодня, подумал я, хватило бы самого легкого дуновения.

— Откуда ты знаешь?

— У меня нет времени объяснять, но я знаю, будьте уверены. Я здесь, чтобы остановить его. Так что отдайте мой револьвер и позвольте мне это сделать. За вашу сестру. За вашего племянника. И потому, что глубоко внутри вы, я в этом не сомневаюсь, хороший парень. — Последнее, возможно, говорить и не следовало, но, как полагал мой отец, если уж тебе хочется польстить человеку, лучше переборщить. — Иначе вы бы не остановили Даннинга и его друзей, когда они хотели забить Чеза Фрати до полусмерти.

Он думал. Я буквально слышал, как поворачиваются и щелкают шестеренки в его мозгу. Потом глаза Теркотта сверкнули. Возможно, в последних закатных лучах, но у меня создалось впечатление, будто в голове у него зажглись свечи, совсем как в тыквенных фонарях по всему городу. Он заулыбался. А то, что я от него услышал, мог сказать только психически больной человек… или коренной житель Дерри… или тот, в ком сочеталось и первое, и второе.

— Он хочет их убить? Ладно, позволим ему.

— Что?

Он направил на меня револьвер тридцать восьмого калибра.

— Сядь, Амберсон. Не дергайся.

Я с неохотой сел. Пошел уже восьмой час, и Теркотт превращался в человека-тень.

— Мистер Теркотт… Билл… я знаю, вам нездоровится, поэтому, возможно, вы не можете полностью оценить ситуацию. В доме женщина и четверо маленьких детей. Господи, девочке всего семь лет.

— Мой племянник был гораздо младше, — ответил он, чеканя каждое слово, словно изрекал великую истину, которая все объясняла. И оправдывала. — Я слишком болен, чтобы убить его, а тебе не хватит духа. Я это вижу.

Я подумал, что в этом он ошибался. Возможно, Джейку Эппингу из Лисбон-Фоллс и не хватило бы, но тот парень сильно изменился за последние недели.

— А почему не дать мне попробовать? Вам-то чем от этого хуже?

— Потому что этого будет недостаточно, даже если ты убьешь говнюка. Я только что это понял. Мне… — он щелкнул пальцами, — вдруг открылось.

— Это нелогично.

— Просто тебе не пришлось двадцать лет наблюдать, как люди вроде Фила и Тони Трекеров превозносят его, будто Короля Говно. Двадцать лет женщины строят ему глазки, словно он Фрэнк Синатра. Он ездил на «понтиаке», тогда как я вкалывал на шести фабриках за минимальную плату, вдыхая пыль, и теперь едва поднимаюсь по утрам. — Рука терла и терла грудь. Лицо бледным пятном выделялось в сумраке двора дома 202 по аллее Уаймора. — Убийство слишком хорошо для этого мандолиза. Что ему нужно, так это сорок лет в Шенке, где в душевой боишься наклониться, чтобы поднять с пола кусок мыла. А выпивка там только одна — спермятина. — Теркотт понизил голос: — И знаешь что?

— Что? — Я похолодел.

— Протрезвев, он поймет, как ему их недостает. Он будет сожалеть о содеянном. Ему захочется вернуть все назад. — Теперь он почти шептал, хрипло, с надрывом. Должно быть, так поздней ночью говорят сами с собой неизлечимые безумцы в «Джунипер-Хилл», когда заканчивается действие лекарств. — Может, о жене он особо сожалеть и не будет, а о детях — точно. — Теркотт засмеялся и тут же скривился, будто смех вызвал боль. — Ты, вероятно, наплел чистую хрень, но знаешь что? Я надеюсь, что нет. Мы подождем и увидим.

— Теркотт, эти дети ни в чем не виноваты.

— Как и Клара. Как и маленький Майки. — Очертания его плеч приподнялись и опустились. — Хрен с ними.

— Вы же не хотите…

— Заткнись. Мы подождем.

10

На часах, которые дал мне Эл, стрелки светились, и я с ужасом и в отчаянии наблюдал, как большая движется к нижней точке циферблата, а потом начинает подниматься. До «Новых приключений Эллери Куина» осталось двадцать пять минут. Потом двадцать. Пятнадцать. Я пытался заговаривать с Терскоттом, но слышал от него только: «Заткнись». И он постоянно потирал грудь, остановился лишь затем, чтобы достать сигареты из нагрудного кармана.

— Отличная идея, — кивнул я. — Вашему сердцу только этого и не хватает.

— Закрой пасть.

Он воткнул штык в гравий у гаражной стены и прикурил от обшарпанной зажигалки «Зиппо». Язычок пламени осветил бежавший по его щекам пот, хотя ночь выдалась прохладной. Глаза запали, отчего лицо напоминало череп. Он глубоко затянулся, закашлялся. Тело тряслось, но рука с револьвером — нет. С револьвером, нацеленным мне в грудь. В небе зажглись звезды. До восьми оставалось десять минут. И сколько прошло времени от начала «Приключений» до появления Даннинга? В сочинении Гарри об этом не написал, но я предполагал, что не слишком много. На следующий день занятий в школе не было, однако Дорис Даннинг вряд ли хотела, чтобы семилетняя Эллен кружила по улицам после десяти вечера, даже в сопровождении Тагги и Гарри.

Пять минут до восьми.

И внезапно меня осенило. Не возникло ни малейших сомнений в том, что это правда, и я не стал терять ни секунды.

— Ты же трус.

— Что? — Он выпрямился, словно ему в зад вогнали палец.

— Ты меня слышал, — передразнил я его. — «Никто не связывается с Фрэнки Даннингом, кроме меня. Он мой». Ты твердил это себе двадцать лет, да? И все еще с ним не разобрался?

— Я велел тебе заткнуться.

— Черт, двадцать два года! Ты не стал связываться с ним и когда он гнался за Чезом Фрати. Побежал за футболистами, как маленькая девчонка.

— Их было шестеро!

— Разумеется, но в последующие годы ты не раз и не два мог подстеречь Даннинга одного, однако даже не бросил банановую шкурку на тротуар в надежде, что он поскользнется. Бздун — это ты, Теркотт. Прячешься здесь, как кролик в норе.

— Заткнись!

— Убеждаешь себя в какой-то чуши, будто увидеть его в тюрьме — лучшая месть, лишь бы не признавать…

— Заткнись!

— …того, что ты двадцать лет позволял убийце своей сестры ходить безнаказанным…