Стивен Кинг – 11/22/63 (страница 121)

Майк и Бобби Джил танцевали в свое время, в год 1963-й, в эру коротких стрижек, телевизоров-ящиков, песен, записанных в гаражах. Они танцевали в тот день, когда президент Кеннеди пообещал подписать договор о запрещении испытаний атомного оружия и сообщил журналистам, что «у него нет намерений затащить наши вооруженные силы в трясину закулисной политики и давней вражды в Юго-Восточной Азии». Они танцевали, как Бевви и Ричи, как Сейди и я, и смотрелись прекрасно, и я любил их, несмотря на мимолетность этого видения и именно за нее. Я люблю их до сих пор.

Они закончили идеально, вскинув руки, тяжело дыша, лицом к зрителям, которые приветствовали их стоя. Майк позволил им сорок секунд не щадить свои ладони (удивительно, сколь быстро огни рампы способны трансформировать скромного игрока школьной команды во властителя душ), а потом призвал к тишине. В итоге добился желаемого.

— Наш режиссер, мистер Джордж Амберсон, хочет сказать несколько слов. Он так много вложил в это представление, и времени, и усилий, и творческих находок, и я надеюсь, что вы не пожалеете ладоней.

Я вышел на сцену под аплодисменты. Пожал руку Майку, клюнул Бобби Джил в щечку. Они удалились за кулисы. Я поднял руки, призывая к тишине, начал тщательно отрепетированную речь, в которой собирался сказать, что Сейди не смогла прийти сегодня сюда, и поблагодарить их от ее имени. Каждый публичный оратор, умеющий завладеть вниманием публики, знает: произнося речь, надо сконцентрироваться на ком-то конкретном, вот и я сконцентрировался на паре в третьем ряду, которая выглядела вылитыми Мамашей и Папашей с «Американской готики»[151]. На Фреде Миллере и Джессике Колтроп, членах школьного совета, не позволивших нам воспользоваться спортивным залом на том основании, что Сейди, на которую напал бывший муж, во всем виновата сама, а потому ее, насколько возможно, следует игнорировать.

Я успел произнести четыре предложения, после чего меня прервали возгласы изумления. Потом последовали аплодисменты, поначалу жидкие, но быстро переросшие в овацию. Зрители вновь вскочили. Я понятия не имел, чему они аплодируют, пока не почувствовал легкое, нерешительное прикосновение к своей руке чуть выше локтя. Повернулся, чтобы увидеть Сейди, в красном платье, рядом со мной. Она забрала волосы назад и закрепила сверкающей заколкой, полностью открыв лицо — обе его половины. К своему изумлению, я обнаружил, что обезображенная щека выглядит не так ужасно, как мне казалось. Возможно, в этом есть какая-то универсальная истина, но меня слишком потрясло появление Сейди, чтобы я мог ее осознать. Конечно, глубокий бугристый шрам и начинающие блекнуть следы от многочисленных швов — зрелище не из приятных. Как и обвисшая плоть под левым глазом, и сам глаз, неестественно широко раскрытый, не моргающий в унисон с правым.

Но она улыбалась очаровательной однобокой улыбкой, и я видел перед собой Елену Прекрасную. Я обнял ее, и она обняла меня, смеясь и плача. Под платьем все ее тело вибрировало, как туго натянутая струна. Когда мы вновь повернулись к зрительному залу, все стояли и громко хлопали, за исключением Миллера и Колтроп. Те огляделись, увидели, что только они не оторвали задниц от стульев, и с неохотой последовали примеру остальных.

— Спасибо вам, — обратилась к зрителям Сейди, когда аплодисменты смолкли. — Благодарю вас от всего сердца. И хочу особо поблагодарить Эллен Докерти, которая сказала мне, что если я не приду сюда и не взгляну вам в глаза, буду до конца жизни сожалеть об этом. А больше всего я хочу поблагодарить…

Мгновенное колебание. Я уверен, зрители этого не заметили, то есть только я понял, как близко подошла Сейди к тому, чтобы назвать мое настоящее имя в присутствии пятисот человек.

— …Джорджа Амберсона. Я люблю тебя, Джордж.

Конечно же, от аплодисментов едва не рухнула крыша. В смутные времена, когда даже мудрецы не могут сказать ничего определенного, публичное признание в любви всегда вызывает такую реакцию.

7

В половине одиннадцатого Элли увезла Сейди домой — совсем выдохшуюся. В полночь мы с Майком потушили в «Грандже» все огни и вышли на улицу.

— Пойдете на вечеринку, мистер А? Эл сказал, что закусочная будет открыта до двух часов ночи, и он привез два бочонка пива. Лицензии у него нет, но я не думаю, что кто-то арестует его.

— Только не я. Едва держусь на ногах. Увидимся вечером, Майк.

Я поехал к Деку, прежде чем вернуться домой. Он сидел на крыльце в пижаме, курил последнюю на этот день трубку.

— Удивительный вечер, — заметил он.

— Да.

— Эта молодая дама показала характер. Силы воли ей не занимать.

— Это точно.

— Вы постараетесь, чтобы теперь у нее все было хорошо?

— Обязательно.

Он кивнул.

— Она этого заслуживает, после того, что случилось. И пока вы все делали правильно. — Он посмотрел на мой «шеви». — Сегодня вы, наверное, можете поехать к ней на автомобиле и припарковаться перед ее домом. Думаю, после этого вечера никто в городе и бровью не поведет.

Возможно, он был прав, но я решил, что береженого Бог бережет, и пошел к Сейди пешком, как и прежде. Мне требовалось время, чтобы привести в норму собственные эмоции. Я все еще видел ее на сцене, залитую светом прожекторов. Красное платье. Изящный изгиб шеи. Гладкая щека… и обезображенная шрамом.

Добравшись до аллеи Ульев и войдя в дом, я увидел, что мой диван по-прежнему сложен. В недоумении смотрел на него, пытаясь понять, что все это значит. Потом Сейди позвала меня — настоящим именем — из спальни. Очень тихо.

Лампа горела, отбрасывая мягкий свет на одну половину ее лица. Ее глаза, блестящие и серьезные, не отрывались от меня.

— Я думаю, твое место здесь. Я хочу, чтобы ты спал здесь. Согласен?

Я скинул с себя одежду и улегся рядом. Ее рука скользнула под простыню, нашла меня, начала ласкать.

— Ты голоден? У меня есть торт, если ты хочешь.

— Ох, Сейди, умираю от голода.

— Тогда выключи свет.

8

Та ночь в постели Сейди стала лучшей в моей жизни — и не потому, что забила последний гвоздь в гроб Джона Клейтона. Она вновь открыла дверь в наше общее будущее.

Когда мы закончили заниматься любовью, я впервые за многие месяцы провалился в глубокий сон. Проснулся в восемь утра, когда солнце уже встало, на кухне «Ангелы» пели по радио «Мой бойфренд вернулся», и до меня долетал запах жарящегося бекона. Скоро Сейди позовет меня к столу, но пока не позвала. Еще не позвала.

Я закинул руки за голову и уставился в потолок, удивляясь тому, как глупо — фактически безрассудно — вел себя после того, как позволил Ли Освальду уехать на автобусе в Новый Орлеан, не попытавшись остановить его. Мне хотелось узнать, принял ли Джордж де Мореншильдт непосредственное участие в неудачном покушении на жизнь Эдвина Уокера или ограничился только подзуживанием. Что ж, имелся достаточно простой способ это выяснить.

Де Мореншильдт знал ответ, и я мог у него спросить.

9

Сейди ела лучше, чем за все время, прошедшее с того дня, когда Клейтон вломился в ее дом, да и я не мог пожаловаться на отсутствие аппетита. На пару мы уговорили полдесятка яиц, не говоря уже о гренках и беконе. Когда грязные тарелки перекочевали в раковину, а она курила и пила вторую чашку кофе, я сказал, что хочу кое-что у нее спросить.

— Если насчет второго шоу, не думаю, что смогу пройти через это дважды.

— Нет, речь о другом. Но раз уж ты заговорила об этом, что именно сказала тебе Элли?

— Что я должна перестать жалеть себя и присоединиться к команде.

— Круто.

Сейди погладила волосы, прижимая их к обезображенной щеке — механически.

— Миз Элли не отличается тактом и деликатностью. Она шокировала меня, влетев сюда и заявив, что пора перестать валять дурака. Это точно. И она была права. — Сейди перестала разглаживать волосы и резко отбросила их назад. — Так я буду выглядеть отныне и до скончания веков, с некоторыми улучшениями, поэтому мне пора к этому привыкать. Сейди предстоит выяснить, верна ли давняя поговорка о том, что с лица воды не пить.

— Об этом я как раз и хотел с тобой поговорить.

— Давай. — Она выпустила дым через ноздри.

— Допустим, я увезу тебя в такое место, где врачи смогут устранить повреждения на твоем лице… не полностью, но гораздо лучше, чем это могут сделать Эллертон и его команда. Ты поедешь со мной? Зная, что мы больше никогда не сможем вернуться сюда?

Она нахмурилась.

— Гипотетически?

— Если честно, то нет.

Она нарочито медленно затушила сигарету, обдумывая мои слова.

— Как миз Мими поехала в Мексику в надежде на экспериментальные методы лечения? Потому что я не думаю…

— Я говорю об Америке, милая.

— Что ж, если это Америка, я не понимаю. Почему мы не сможем…

— Второй момент. Мне, возможно, придется уехать. С тобой или без тебя.

— И ты уже никогда не вернешься? — На ее лице отразилась тревога.

— Никогда. Ни один из нас не сможет вернуться, по причинам, которые сложно объяснить. Полагаю, ты решишь, что я свихнулся.

— Я знаю, что ты в своем уме. — Тревога осталась, но эту фразу она произнесла без малейшей запинки.

— Возможно, мне придется сделать нечто такое, что правоохранительные органы сочтут очень плохим. На самом деле ничего плохого в этом нет, но мне никто не поверит.

— Это… Джейк, это как-то связано с тем, что ты говорил мне об Эдлае Стивенсоне? О его словах, что он готов ждать, пока не замерзнет ад?