Стивен Каллахэн – Дрейф. Вдохновляющая история изобретателя, потерпевшего кораблекрушение в открытом океане (страница 28)
В книге Дугала Робертсона есть несколько полезных карт. На одной отмечены пути миграции птиц, на другой показано прогнозируемое количество осадков (в районе, где нахожусь я, оно небольшое), на третьей – главные судоходные пути. На моей большой карте тоже показаны судоходные пути, а также течения, ветра и другие подробности. Я переношу контуры материковой отмели с одной из карт Робертсона на свою большую карту, хотя маленькие карты могут быть довольно неточными из-за масштаба. Ни на одной карте не отражен какой-либо судоходный путь из Южной в Северную Америку. Однако, как я полагаю, между Карибскими островами должно курсировать большое количество маленьких судов. Кроме того, должен же быть путь из Бразилии до островов и дальше, на север. Я набрасываю предполагаемые судоходные пути и возможные схемы движения авиатранспорта, чтобы узнать, когда можно будет включить радиомаяк. Я постоянно высчитываю возможные ошибки в моих навигационных расчетах, как в мою пользу, так и нет. Записываю на своей карте максимальное и минимальное количество дней до судоходных путей, до шельфа, до островов. Но даже наиболее благоприятные расчеты не особенно ободряют. С каждым днем разрыв между минимальным и максимальным количеством дней становится все больше и больше, что, с одной стороны, пробуждает невероятную надежду, а с другой – ужасную безнадегу. При нынешней скорости в восемь миль в день я не слишком быстро доберусь до каких-либо судоходных путей.
До наступления ночи мне удается поймать сонного спинорога, который погнул мягкое, как масло, острие. На чистку этого маленького носорога уходит почти час. Я ничего не выбрасываю. Вокруг глаз и вдоль носа располагаются маленькие кусочки мяса. Из глазниц можно добыть маслянистую жидкость. Я даже отрезаю язык и представляю, что это – хрустящий водяной орех. Мясо преимущественно напоминает белую сыромятную кожу, но между костями плавников, торчащих из тела, можно наскрести немного красных «гамбургеров». Сохраняю несколько костей, на случай если мне понадобится сделать шило.
Ночью я сплю глубоким сном, время от времени его нарушают судороги, и один раз акула хватает «Утенка» за корму. Равнодушным пинком прогоняю ее.
Сегодня 22 марта, мой сорок шестой день на плоту. Управление береговой охраны Нью-Йорка убирает из эфира сообщение, что «Наполеон Соло» не пришел вовремя в порт прибытия. Оно уведомляет контору Ллойда, власти Канарских островов и станции береговой охраны Майами и Пуэрто-Рико, что «активный поиск приостановлен». Они решают уведомить об этом мою семью первого апреля.
Я все еще стараюсь как можно чаще вести наблюдение, ежедневно часами всматриваясь в пустой горизонт, изучая каждое облако в поисках намека на самолетный след, стараясь услышать далекий рокот пропеллеров. Я знаю, что нахожусь слишком далеко, чтобы поиск был эффективным, все сроки моего возвращения давно прошли, чтобы люди верили, что я все еще жив. Официально я уже должен был «пропасть без вести». Но, несмотря ни на что, я продолжаю нести вахту.
Вчера воздух стал выходить сильнее из нижнего круга. Я постарался усилить затяжку, привязав еще один сдавливающий шнур поверх заплаты, но он слегка сдвинул затычку в сторону, и тут же появился серебристый змеиный язык из пузырьков. Через несколько часов работы я вновь укротил змею, но злобное шипение выходящего воздуха не прекращается.
Теперь в плоту часто стоит вода. Мои ноги вдавливают резиновое днище в море так, что я погружаюсь почти до середины бедра, а резина под силой воды плотно охватывает ноги. У меня ощущение, что на мне надеты болотные сапоги, в которые заливается вода. Когда я хочу перейти на другое место, то приходится по одной выдергивать ноги, стараясь поднимать их как можно выше, чтобы оторвать от выпирающего днища, и вновь погрузить их чуть ближе к нужному месту, балансируя на одной ноге. Когда я теряю равновесие, то падаю на черную, плотно обнимающую меня амебу, и приходится по-настоящему бороться за то, чтобы она не поглотила меня полностью. Хуже всего, конечно, посередине, так что я стараюсь держаться бортов плота. Но и тогда липкая резина сдирает сотни нарывов, появившихся на моих ногах и спине. Несколько язв от соленой воды не проходит в паху, еще несколько усеяли мою грудь. Мое тело гниет на глазах.
Я не обращаю внимания на боль, я пытаюсь рыбачить. Хотя мне видится все как в бреду, но я смог добыть и поднять на борт двух спинорогов. Я также попал в двух дорад, но каждый раз тонкий нож, который теперь используется в качестве наконечника гарпуна, просто-напросто гнулся. Даже когда я ударяю дорад достаточно сильно, чтобы пробить их шкуру, они с легкостью срываются. Если лезвие так и будет гнуться туда-сюда, то оно в любой момент может сломаться.
В своей сумке я нахожу сапожный нож, которым полтора месяца назад освободил «Утенка» от палубы «Соло». Ломаю деревянную рукоятку, достаю прочное лезвие и затачиваю его на камне.
Привязываю столовый нож с одной стороны стержня стрелы, а сапожный нож – с другой, соединяю кончики, чтобы они образовали V-образное острие стрелы. Через отверстия в их рукоятках привязываю ножи к стреле и друг к другу. Если у меня хватит сил, то гарпун пробьет дораду как метеорит, оставив зияющий кратер. Чтобы увеличить удерживающую силу наконечника, я немного отвожу рукоятку столового ножа от стержня стрелы, чтобы она служила зазубриной. Эти лезвия – последние куски металла, из которых можно сделать наконечник гарпуна. Их потеря может стоить мне жизни. Веревка, которой столовый нож привязан к рукоятке ружья – гарант моей жизни. Я также привязываю ружье линем к плоту и кладу его на брызгоотбойный кожух, проходящий поперек входа, чтобы оно было наготове. Я делаю чехол для наконечника, чтобы надувные круги «Утенка» не были повреждены, даже если Атлантический океан вздумает с ними поиграться.