Стивен Хантер – Жарким кровавым летом (страница 4)

Поэтому бармен предпочел немного отстраниться.

– Смотрите, вот вам двадцатка, – сказал Эрл, вынимая последнюю крупную банкноту. – Поставьте на стойку бутылку и отправляйтесь к другим посетителям. Можете сколько угодно рассказывать им, каким плохим был ваш сын. А мне – не смейте.

Бутылка тут же появилась; бармен исчез.

Эрл занялся бутылкой, а бутылка занялась Эрлом. Когда количество жидкости убавилось на треть, Эрл почувствовал себя счастливым: он начисто забыл, кем, где и когда был и почему там оказался. Но, добравшись до половины бутылки, он снова все вспомнил.

«Чу-чу-ч-буги», – автомат завел новую песню, и ритмы ее были исполнены такой радости и надежды, что Эрл содрогнулся.

Я просто люблю Ритм «кликети-клэк». Скажи мне скорей, Где станция, Джек.

И снова поезда. О поездах он помнил только одно: они подвозили его к пароходам, а потом пароходы везли его через море.

Он помнил Гуадалканал, помнил, как дело дошло до рукопашной – он и его зеленые мальчишки дрались с япошками на гребне горы, дрались ножами и саперными лопатками, прикладами винтовок и камнями. У них не было боеприпасов, потому что самолеты не прилетали уже несколько недель. Японцы сражались как сумасшедшие: они кидались на приступ раз за разом, волна за волной, зная, что у морских пехотинцев плохо с боеприпасами, и, не жалея, отдавали свои жизни, чтобы враги истратили патроны, пока патроны действительно не иссякли. А потом наступило время рукопашной, побоища столь жестокого, что ты или погибал, или едва не терял рассудок при виде трупов людей, головы которых ты расколол, из чьих животов выпустил кишки, которых забил насмерть. Глядя вокруг, ты видел соратников, тоже оказавшихся на грани душевного краха. Что ты сделал этой ночью во имя того, что именуется твоей страной? Хорошо ли ты убивал? Дорого ли продал свою жизнь?

А потом была Тарава. Наверное, худшее из всего пережитого. О, эта высадка была настоящим кошмаром. Идти было просто некуда. Шлепающие по воде пули были как детишки, что плещутся в озере Арканзас, – повсюду. Трассирующие пули летели низко над водой, плетя над головами сети из нежно мерцающих светящихся лент. Было так глубоко, что ты не видел ни берега, ни своих кораблей, оставшихся за спиной. Ты промок, замерз и изнемог, ноги наливались свинцом и коченели, но остановиться значило умереть, и идти вперед тоже значило умереть. Ты пытался собрать своих людей вместе, заставлял их идти не останавливаясь, поддерживал их дух. Но все, кто окружал тебя, мало-помалу исчезали, пока не стало казаться, что ты один на этой залитой водой планете, а японцы – вся нация – одержимы одной-единственной мыслью: убить тебя.

Эрл зажмурился на мгновение, чтобы прогнать дрожь, и влил в себя еще одну добрую дозу этого самого «Джим Бим». Отличное пойло! Потом он посмотрел на часы. Ему предстояла поездка в Атчисон, Топику и Санта-Фе, но куда он должен был ехать и зачем, он никак не мог вспомнить.

Иводзима, там он попал в бункер. Этого ему никогда не забыть.

Непрерывно убивая, он двигался по Чарли-дог. Его огнеметчики не смогли пробиться вместе с ним. Капитана зацепило пулей. Не было никакого укрытия, потому что в пепел невозможно было зарыться: он тут же обрушивался на тебя. Эрл вскочил в ячейку, строча из своего «томми». Пули вылетали и сразу же попадали в японцев, сбивали их с ног, вырывали огромные куски из тел. По лицу Эрла текла кровь, кровь японцев. Но он шел дальше, от ячейки к ячейке, поливая свинцом ходы сообщений, пока наконец не пробился, убивая, к главному бункеру.

Бункер был заперт изнутри. И в довершение всего Эрл остался безоружным: его «Томми», залитый кровью и забитый пеплом, отказался работать, и его пришлось бросить. Он явственно слышал, как с другой стороны бункера тарахтели японские пулеметы «Намбу».

Эрл метнулся назад, в ячейку, которую только что очистил, перевернул труп японца и сорвал с его пояса три гранаты – японские штучки, их нужно было стукнуть обо что-нибудь твердое, прежде чем кидать. Он схватил их, подбежал к металлической двери бункера, со всей силы стукнул по ней гранатами и поспешно сунул их под дверь. Затем бегом вернулся в ячейку. Когда почти одновременно раздались три разрыва, он как раз вытаскивал из-под трупов японцев автоматы «Намбу».

Дальнейшее было трудно вспомнить, но еще труднее – забыть. Он оказался в бункере. Надо отдать японцам должное: эти гады были настоящими солдатами. Сражались до конца, заливали свинцом Чарли-дог, убивая все движущееся в их поле зрения. Они были готовы умереть ради того, чтобы убить, согласно своему кодексу. Эрл метался из отсека в отсек, или, скорее, из каморки в каморку, поскольку бункер очень походил на темное и тесное гнездо насекомых и там сильно воняло: дерьмом, кровью, пищей, страхом, потом, сопревшими носками, гнилью, рисом. Он вскочил в первую каморку и принялся палить. Но он не знал, что «намбу» был заряжен трассирующими патронами.

Как только он открыл огонь, темноту, ставшую еще непрогляднее из-за густого дыма, прорезали бело-голубые полосы трасс; пули с визгом рикошетировали, раз за разом ударяясь в любую твердую поверхность и рисуя в дыму сумасшедшие зигзаги. Каждое нажатие на спусковой крючок порождало вспышку света, иссиня-серого, мерцающего, извергающего на японцев смертоносный поток их собственных пуль со смещенным центром тяжести – куда более яростный, чем Эрл мог ожидать. Казалось, он метал молнии.

Он мчался из каморки в каморку, приостанавливаясь только для того, чтобы менять магазины на раскаленной железке, которую держал в руках. Странное оружие: магазин крепился сверху, а не снизу, как у всех, кто хоть немного думает об удобстве использования. Эта штука нисколько не походила на привычный «Браунинг»; такую глупую, дрянную вещь могли изобрести только парни, которые выдумали самурайские мечи, и самолеты-камикадзе, и атаки до последнего человека, волна за волной. Японская пушка даже выглядела узкоглазой. Но, между прочим, работала безотказно.

В последнем закоулке его поджидали с жутким спокойствием затаившегося хищника японцы. У них кончились боеприпасы. А ему было плевать. И им тоже. К тому, что произошло потом, были готовы все. Они бросились на него; один японец выхватил меч и попытался размахнуться, но в проходе высотой со сточную трубу, куда попадал свет из амбразуры, у него не было пространства для маневра. Эрл поливал их огнем, а они плясали жуткий танец, раздираемые на части своими собственными, японскими пулями калибра 6,5 миллиметра. Когда они наконец попадали, он в очередной раз сменил магазин и снова забросал всех своими молниями. А после этого выбросил маленький раскаленный автомат.

Эрл посмотрел на дело рук своих: настоящая резня. Все оказалось слишком легко. Японцы не оглядывались, их барабанные перепонки были оглушены пальбой из пушек и ручного оружия, а чувство долга не позволяло им обращать внимание ни на что, кроме того, что творилось перед амбразурами. Он просто расстрелял их всех, иссек, искромсал потоком светящегося свинца. В дальнем углу раздался стон, и Эрл подумал: кто-то все-таки жив. Но в следующее мгновение он услышал лязганье, означавшее, что граната приведена в действие, и ему удалось выскочить на поверхность, наверное, за десятую долю секунды до того, как граната взорвалась и осколки прикончили последних недобитых японцев.

Оказавшись снаружи, Эрл прислонился к стенке хода сообщения и стал жадно хватать ртом воздух. Его люди заняли Чарли-дог сразу же после того, как замолчали пулеметы бункера, но если они и обращались к нему, он ничего не слышал: грохот от стрельбы в бункере оглушил его.

«Пустите туда огонь!» – выкрикнул он.

Огнеметчики одной из команд направили внутрь бункера жерла своих орудий и вычистили подземелье пламенем с температурой две тысячи градусов; огонь был настолько яростным, что всем пришлось отойти подальше от входа.

Капитан сказал, что он, черт побери, никогда не видел ничего подобного, только он был из какого-то места под названием Йель и поэтому произнес своим странным, по-девчоночьи тонким голосом: «Едва ли мне когда-либо доводилось видеть более великолепный пример агрессивного поведения в полевых условиях». Или что-то наподобие этого.

Эрл и его бутылка исполнили еще один танец. Очередной удар вышиб мысли из его головы, но вскоре те вернулись.

Самыми докучливыми были лица. Но они постепенно исчезали. В один тяжкий день, лежа в госпитале на Гуаме, куда он угодил после неприятной раны, полученной на Иводзиме, Эрл сделал кое-какие подсчеты и обнаружил жестокую истину.

Он был сержантом во Второй дивизии морской пехоты, потом взводным сержантом и ротным комендор-сержантом в той же дивизии. Когда в сентябре 1944-го формировали новую Пятую дивизию, Эрла перевели туда, в Двадцать восьмой полк, и повысили до первого сержанта роты «А». В общей сложности под его командованием находилось 418 молодых морских пехотинцев, а сам он напрямую подчинялся – по очереди – трем лейтенантам, капитану и, наконец, майору. Из всех этих людей 229 были убиты, а остальные ранены хотя бы по разу, и его тоже не миновала чаша сия: семь ранений, из них три тяжелых. Из офицеров не уцелел никто. Из друзей-сержантов, с которыми Эрл служил с 7 декабря 1941 года, когда его зачислили в отряд морской пехоты, стоявший в Панаме, выжил он один. Из той роты контрактников погибли все, включая офицеров, кроме него самого. Из его первого взвода Второго полка морской пехоты, попавшего на Гуадалканал, уцелело с десяток человек, в том числе Эрл; из 232 солдат его роты, высадившихся по горло в воде у берега Таравы, выжило 33, в том числе он; из 216 бойцов его роты, атаковавших покрытый черным вулканическим песком пляж на Иводзиме, осталось 111, считая его, но Эрл не имел никакого понятия о том, сколько человек получили тяжелые ранения и оказались покалечены. На Тиниане и Сайпане цифры были не такими страшными – конечно, по меркам войны на Тихом океане.