Стивен Хантер – Я, Потрошитель (страница 22)
Надев шляпу и пиджак, Гарри улыбнулся так, словно только что съел рождественского гуся.
– Я вас больше не держу, – сказал О’Коннор, и Дэм удалился. О’Коннор повернулся ко мне. – Джеб, будь веселее. Это бизнес. Вот так мы работаем, так работали и будем работать всегда. Ну, а теперь ступай заниматься своими делами и жди, когда заварится каша.
Но я был еще совсем ребенок и не мог не жалеть себя, поэтому стал засиживаться в комнате отдыха больше обычного. Вот почему даже по прошествии нескольких дней я все еще строил из себя обиженного, хотя замечал это один только Генри Брайт, да и то по косвенным признакам.
Поэтому когда я вернулся в редакцию новостей после очередной меланхолической паузы, оказалось, что я опоздал. Джек в третий раз совершил свою гадость, в каком-то закутке под названием Датфилдс-ярд, о котором я никогда не слышал, и Гарри вот-вот должен был прибыть на место, если уже не прибыл туда.
– А, вот и ты, старина, – сказал Генри Брайт. – Я иду в верстальную. Нам придется полностью переверстывать завтрашний номер. Гарри позвонит и сообщит подробности, и ты…
Тут прибежал кто-то, и я по сей день не могу вспомнить, кто именно, ибо новость была ошеломляющей.
– О господи! – воскликнул этот кто-то, кем бы он ни был. – Ублюдок нанес еще один удар! Двое за одну ночь! На этот раз это Митр-сквер, в миле от первого места. Двое за один час! И эта разделана по полной!
– Так, Джеб, – сказал Генри Брайт, – седлай своего коня. Похоже, впереди нас ждет долгая веселенькая ночка.
Глава 15
Дневник
Теперь я перехожу ко второму событию этой ночи. Что касается моего исчезновения из Датфилдс-ярда и от анархистского клуба, на этот счет я ничего не пишу, поскольку бесконечно устал (вы сами увидите почему), и хотя читателям это, наверное, было бы интересно, я не жду никаких читателей и посему беззаботно перескакиваю через то, что мне кажется скучным.
Я очутился в тысяче пятистах семидесяти шагах к западу, на Олдгейт, той же самой улице, которая в Уайтчепеле именуется Хай-стрит, однако, перейдя от окраин к центру Лондона, в лондонский Сити, получает другое название, а также другую полицию и муниципальное управление. Было уже около двух часов ночи, и я не заметил никаких отголосков чудовищных событий, происходящих в нескольких кварталах отсюда. Казалось, я по волшебству переместился на другую планету, в другую атмосферу, к другим видам жизни. Я не находил себе утешения, поскольку тщательно распланировал эту ночь и поставил перед собой цели, но потерпел полное фиаско. Для меня эта неудача была первой, я не довел до конца дело, начатое в Датфилдс-ярде, куда злой рок направил этого болвана-еврея на тележке, чей любопытный пони все испортил. Господи, как же я был зол! Как выясняется, я не из тех, кто в гневе начинает бессвязно бормотать и кашлять; напротив, моя ярость направлена полностью внутрь и принимает образ огненного горнила в груди, пышущего страшным жаром в холодном ночном воздухе. Мне необходимо начать все заново, и пошли все к черту. Датфилдс-ярд, тщательно выбранный, для моего плана был идеальным местом. Я гадал, удастся ли мне найти другое такое же.
И тем не менее, словно сам Сатана стал моим покровителем, кого я увидел, уныло бредя по Олдгейт мимо водопроводной колонки, мимо Хаундсдитч, как не даму собственной персоной? Проститутка она или нет? Сказать было трудно, поскольку на ней была темная одежда, а улицы освещались плохо, на что постоянно указывали газеты, однако в одно мгновение мое мрачное настроение, бывшее чернее черного, сменилось на восторженное возбуждение. Я проследил, как дама идет, виляя из стороны в сторону, обратив внимание на то, что поверх юбки у нее надет фартук, широкий прямоугольник белой хлопчатобумажной ткани, закрывающий весь перед. Для моей цели это было как раз то, что нужно, и я молниеносно решил судьбу бедняжки.
Мне не потребовалось ни скорости, ни атлетизма, чтобы настигнуть ее, и когда я поравнялся с ней слева, она почувствовала исходящее от меня тепло, а я в свою очередь почувствовал, что она пьяна, или, точнее, что недавно близко общалась со спиртным. Ибо от нее, бедняжки, сильно несло любимым напитком дьявола.
Первая ее реакция была совершенно естественной – страх, но когда она увидела, какой я симпатичный, какое доброе у меня лицо, как я похож на джентльмена, решившего получить немного грубой продажной любви, но и только, она натянула на свое измученное некрасивое лицо улыбку. В отличие от предыдущей несчастной, чей путь пересекся с моим, эта не отличалась привлекательностью, и на нее обратил бы внимание лишь тот, кого вместо лица интересует совершенно другая часть тела. И она тоже была невысокого роста, как и первая, с широким квадратным лицом, крепко сбитая.
– Добрый вечер, мадам, – поздоровался я.
– Только что отвадила пьяного матроса, – ответила женщина. – Прямо-таки прилип ко мне, точно. Господин хороший, вы-то не из таких?
– Дорогая, – заверил ее я, – я джентльмен, даю вам слово. Я делаю только то, что мне позволяют, тогда, когда это позволяют, там, где это позволяют, и я щедро плачу – не обычные три пенса за ночную утеху, но целых четыре пенса; хватит и на джин, и на ночлежку.
– Джина с меня на сегодня довольно, поскольку я уже дошла до предела. Но ради мягкой кровати сто́ит немного постараться для такого замечательного мужчины, как вы, сэр.
– Тогда веди меня, и я поимею тебя так, что ты этого никогда не забудешь.
– Все вы так говорите, точно, – хихикнула женщина.
Она провела меня полквартала вверх по Олдгейт, и хотя час уже был поздний, улица оставалась освещенной и оживленной. Как это принято в большой политике, никто не обращал на нас ни капли внимания, поскольку джентльмен, идущий вместе с продажной женщиной, – зрелище обычное.
Мы дошли до угла, за которым начиналась темнота, и, не зная, что это такое, я бросил взгляд на вывеску и увидел, что это Митр-стрит.
– Там чуть дальше есть милая уютная площадь, которая как раз подойдет для нашего дела, – пропел соловей. – Идемте же, не робейте!
Женщина повела меня по этой Митр-стрит, и там действительно оказался еще один переулок, уходящий вправо, вдоль которого тянулись нежилые строения с редкими вкраплениями жилых зданий, хотя точно сказать я не мог, поскольку было слишком темно. Мы прошли по переулку совсем немного, и он действительно привел к площади, обрамленной с обеих сторон зданиями, по виду торговыми. Этот крошечный оазис в бескрайней пустыне огромного города имел размер не больше двадцати пяти ярдов. В тусклом свете – наши прижимистые отцы города выделили на всю площадь только два газовых фонаря – я различил какую-то белую надпись, выведенную так, как владельцы обыкновенно хвастливо выставляют напоказ свою фамилию, однако было так темно и надпись была так далеко, что я не смог ничего разобрать. К тому же мы не собирались здесь задерживаться. Выйдя на площадь, женщина тотчас же повернула направо и увлекла меня за собой. Опять же идти пришлось недалеко, до ближайшего темного угла. Сюда не доходил свет от двух тусклых фонарей, однако окружающего освещения хватало, чтобы увидеть, что площадь пуста. Я понятия не имел, как долго она такой останется, ибо здесь рекогносцировку я не проводил и потому вообще не мог точно сказать, где нахожусь и как отсюда уходить в случае опасности. Однако передо мной открылась возможность, а фортуна, говорят, всегда благоволит храбрым, а я по природе своей храбрый, поэтому смело ринулся в бой.
Мы остановились в углу у деревянного забора, похоже отделявшего какую-то часть площади, образуя огороженный дворик. Я понятия не имел, зачем здесь забор и какую функцию он выполняет. Обычного света полумесяца не было, поскольку его закрыли тучи, моросящие мелким дождиком, который и дождем-то назвать было нельзя. Остановившись, женщина развернулась лицом ко мне и подобрала юбки.
– Ну вот, – прошептала она – так близко друг к другу мы находились, – займемся делом, Старый Член, и разойдемся каждый своею дорогой – ты на четыре пенса беднее, я на ту же сумму богаче.
Об ударе я много не скажу. Он получился лучше одних и хуже других – нечто среднее. Он не шел ни в какое сравнение с тем шедевром испанского дуэлянта, который я сорок с небольшим минут назад сотворил у стены анархистского клуба, но в то же время он получился точным, четким и пришелся прямо в цель. Женщина отступила назад, словно теряя равновесие, изящно кашлянула и посмотрела на меня умоляющим взглядом, который через восемь секунд, после того как кровь отхлынула от головного мозга, перестал быть умоляющим, а уставился в бесконечную пустоту. Ударять второй раз я не стал, поскольку почувствовал, что первый удар получился качественным, проник глубже большинства других. Женщина повалилась, тихая как мышка, и я нежно опустил ее на землю. Она улеглась на спине, раскрыв невидящие глаза, и на ее квадратном лице не отобразилось ни тени боли или страха. Она казалась не только что убитой, а просто заснувшей.
Мне предстояло еще много сделать, а я понятия не имел, сколько у меня времени. Я понимал, что лучше рассчитывать на малое и достигнуть большого, чем наоборот. Первым делом нужно было разобраться с фартуком. Ножом я вспорол его снизу, затем разрезал вверх, буквально разорвав пополам, а когда у самой талии наткнулся на шов, сделал еще один разрез, продолжая разделять фартук надвое. Смею заметить, звук рвущейся ткани был громче, чем звуки от умирающей женщины.