Стивен Хантер – Я, Потрошитель (страница 10)

Три, два, один – и вот мы уже у двери. По-прежнему буквально неся женщину на руках – ноша была не из легких, но от возбуждения борьбы у меня по жилам разлилась сила, – я спустил ее вниз по трем ступенькам, развернул влево и с размаху прижал к деревянному забору, сколоченному на совесть, как я уже говорил, способному выдержать вес грузного тела.

В одно мгновение я отпустил руку женщины и выхватил из-за пояса шеффилдский нож, остро сознавая, что происходящее бесконечно отклонилось от идеального плана и превратилось в нечто жестокое, лишенное изящества. Лишилась ли она уже жизни или нет – язык у нее вывалился изо рта, глаза закрылись, – я не мог сказать, но если лишилась, то только что, а если нет, то вот-вот должна была лишиться. Я с силой вонзил нож ей в горло, глубоко погружая лезвие в мякоть, а затем развернул его вбок, разжав стиснутые пальцы.

Настал долгожданный момент. Женщина стояла, привалившись к забору, без моей поддержки, совершенно неподвижная, полностью беззащитная, горло у нее было перерезано, однако еще не кровоточило. Я нанес еще один удар, снова ощутив, как лезвие ножа наткнулось на сопротивление, опять направил движение вниз, разворачиваясь до тех пор, пока не закончилась естественная длина руки и нож не вырвался из разреза. Вот теперь появилась кровь. Как и прежде, постепенно: сначала капелька, затем несколько извивающихся ручейков, повторяющих географию шеи в том месте, где она встречается с плечом – местность, изобилующая крошечными низинами и хребтами, образующими самый настоящий ландшафт, – потом черная струя, поток и, наконец, потоп. Обливаясь кровью, женщина повалилась влево и застыла вдоль забора, головой рядом с тремя ступеньками, по которым мы спустились.

И снова никаких предсмертных судорог; никакого звука, обозначающего переход из этого мира в следующий. Я контролировал свое дыхание – столь сильное физическое напряжение всегда возбуждает сердце, это естественный закон природы, которому подчиняются все млекопитающие существа, – и вернул необходимую сосредоточенность. Сначала кольца. Подняв мертвую руку, я положил нож на грудь женщине и сдернул с короткого толстого пальца два медных кружочка. Наверное, я причинил боль, хотя женщина это и не заметила: палец оказал сопротивление, и мне пришлось с силой дергать и крутить кольца.

Я убрал их в карман. Далее следовали скудные пожитки убитой, извлеченные из ее сумочки. Я аккуратно разложил их у ее ног: две маленькие расчески, одна из них в бумажном чехле, и кусок грубого муслина, назначение которого явилось для меня полной загадкой. Конверт не вписывался в разложенный под ногами ряд, поэтому я изящно положил его возле головы. Этот порядок резко контрастировал с тем, что должно было последовать дальше, и я это прекрасно сознавал.

Снова взяв в руку нож, я задрал женщине юбки, увидел – о, комичная деталь, слишком милая, чтобы быть правдой, но тем не менее правда – полосатые штаны. Стянув их, я обнажил дряблый живот – здоровенный пудинг, сморщенный, желеобразный, с нижним слоем, даже в свете узкого серпа полумесяца похожий на свернувшееся молоко.

Я сделал глубокий разрез, слева направо, через всю нижнюю часть живота, но в отличие от Полли не остановился на этом. Работа предстояла большая. Этот разрез получился длиннее, глубже, более рабочим. Вспоров кусок, ведущий к внутренностям, я откинул его в сторону, как откидывают брезент, и увидел абстрактное переплетение кишок. В тусклом сиянии луны они были похожи на толстые колбаски фарша, спутанные в лабиринт. Возможно, я замялся, возможно, нет. Кровь была, но поскольку сердце, перегонявшее ее, остановилось, напор исчез, поэтому она просто стекала вниз и исчезала в складках одежды.

Мне приходилось видеть выпотрошенных животных, и я не испытывал никакого раскаяния, поскольку сейчас передо мной был просто мешок, начисто лишенный духовных измерений, чувств, памяти, индивидуальности, надежды и страха. Просунув нож под колбаски, я обнаружил выход – то есть толстую кишку, ведущую к заднему проходу, и перерезал ее, обнаружив, что она скользкая, однако уступает лезвию, как только оно находит точку опоры и начинает действовать настойчиво. Моему взору открылось все кровавое месиво. Я крепко схватил колбаски – мои перчатки в лунном сиянии стали черными там, где при свете солнца они стали бы алыми, – извлек один скользкий сгусток и бросил его женщине на плечо, так что тот не улетел, но размотался, поскольку все его узлы распутались в воздухе.

Этот прорыв в брюшную полость лишил убитую почти всех внутренностей, но поскольку около четверти кишечника все-таки осталось, я повторил свое действие, убрав все, за исключением остатков того, что оставалось, и перебросил это через то же плечо. И снова феномен распутывания – ярды скрученных петель в процессе полета превратились в длинную тонкую ленту.

Вот таким образом проходило исследование. А теперь – главное блюдо. Моим наставником был доктор Грей, легендарная острота шеффилдской стали упростила работу, однако настоящим горючим, раскалившим мою топку, явилась решимость довести дело до конца. Я погрузился в сотворенный мною кратер, ведя поиски в глубине, среди растерзанной плоти и разлившейся жидкости, и хотя перчатки не позволяли пальцам полностью получать ощущения, нашел то, что искал. Мысленно я называл это «печеньем». Отыскав, я ловким движением руки извлек два трофея, описать которые предоставляю журналистам, если они посмеют[10].

Вытерев нож о платье убитой, я выпрямился и убрал его на место. Свои трофеи я положил во внутренний карман: я был уверен, что они, тщательно вытертые, не промочат насквозь плотную шерстяную ткань. Стащив с рук перчатки, я убрал их каждую в свой карман и быстро оглядел свою одежду, убеждаясь в том, что темная материя и темнота ночи надежно все скроют. Нащупав в кармане кольца, я убедился, что оба на месте, и ушел через ту же дверь, через которую пришел.

На Хэнбери я повернул направо, но обошел стороной Брик-лейн и Коммершл-стрит, поскольку, как я опасался, обе улицы были ярко освещены и мне не удалось бы скрыть кровь от внутренностей милой дамочки, если б она просочилась сквозь шерсть. Вместо этого я свернул на Уилкс-стрит и продолжил петлять наобум по темному лабиринту Уайтчепела. Лишь изредка я видел в темноте призрачные тени да пару раз слышал негромкий призыв: «Сэр, вы что-нибудь ищете?», но я решительно качал головой, продолжая идти размеренным, спокойным шагом. Достав у самого последнего газового фонаря часы, я увидел, что времени нет еще и половины пятого.

Глава 08

Воспоминания Джеба

Было двадцать минут седьмого утра – я определил это по часам на шпиле пивоваренного завода «Блэк игл» в конце улицы, – когда я прибыл на место. Стоял бледный, сырой предрассветный час, на западе у горизонта полоска луны в грош ценой. У дома номер 29 по Хэнбери не было ни полицейского оцепления, ни сгрудившихся экипажей, ни ощущения деловитости местных властей. Я увидел лишь небольшую группу столпившихся зевак, еще не разросшуюся в толпу; ей недоставало рассерженности и целеустремленности толпы, поскольку она не была плотной, не была раздражена, не стремилась разом пролезть в какое-то тесное место. Но в то же время это уже была не просто группа, поскольку люди не просто случайно собрались вместе; у них была цель, некий организационный принцип. Пожалуй, это был какой-то оксюморон, что-то вроде «толпы отдельных личностей», то есть все эти люди – по большей части рабочие – находились здесь, но не были связаны между собой. Их привлекла сюда притягательность смерти, судьбы, насилия, преступления, убийства, всех тех Событий с большой буквы, которые испокон веку волнуют сердце и рассудок. То же самое я мог сказать и про себя, однако меня сюда привела не только притягательность, но и моя работа.

Поэтому я беспрепятственно прошел сквозь толпу, и никто не выразил недовольства, никто не помешал мне, не преградил дорогу. Как оказалось, все столпились перед открытой дверью, и я увидел, что за нею проход во двор за домом номер 29. Я вошел в узкий проход, опять же не встречая сопротивления, и двинулся вдоль облезлых стен, облупленной краски, потемневшего дерева – всех этих признаков, громко кричащих о грязи и нищете по-уайтчепелски.

Дойдя до двери, я мельком заглянул внутрь и не увидел ничего, что помешало бы мне идти дальше. Там находился лишь один человек, присевший на корточки перед, как я догадался, трупом, слева от меня у лестницы, рядом с забором, хотя в предрассветных сумерках я со своего ракурса не понял, что это было тело: мне показалось, на земле валялся какой-то раскрытый чемодан, из которого вывалилось содержимое; я различил только набросанную кучей одежду и больше ничего, что напоминало бы человеческие черты. Я сделал то, что не сделали остальные: прошел во двор.

Человек поднял взгляд; по его лицу чувствовалось, что он еще не оправился от психологического удара.

– Доктор Филлипс… послушайте, вы ведь не полицейский врач.

– Нет, инспектор, – подтвердил я. – Джеб, из газеты «Стар».

– Приятель, Старина Уоррен не любит, когда пресса вмешивается в нашу работу.

– Я это прекрасно понимаю, но поскольку я здесь первый, и я журналист ответственный, а не вопящий истерик, и еще я могу упомянуть ваше имя в самой крупной газете королевства, может быть, вы позволите, чтобы я немного посмотрел, что к чему, инспектор…