Стивен Хантер – Сезон охоты на людей (страница 127)
– У тебя появится множество возможностей свернуть себе шею, когда ты станешь постарше, – сказал Боб дочери. – Мы с твоей старенькой мамой помрем от страха, глядя, как ты занимаешься такими вещами. Ты должна дать нам передышку. Ведь это и наши каникулы тоже.
– Ах, папа, – рассердилась Ники, – ты... ты прямо настоящая наседка.
И когда она это сказала, он изобразил квохтанье наседки; это получилось у него настолько похоже, что и дочь, и мать почти воочию увидели курицу, устраивающуюся на своем насесте в сарае, и расхохотались, первая – оттого, что это было очень забавно, а вторая – от осознания того, что такой сдержанный человек смог наконец немного расслабиться и позволить себе валять дурака. Поразительно.
Вечерами они отправлялись в город и ели в ресторанах. Боб совсем не пил спиртного, и, похоже, ему этого и не хотелось. Это было идиллическое, может быть, даже слишком хорошее время. Это чуть-чуть, совсем чуть-чуть напоминало Джулии тот отпуск, который она провела с Донни на Гавайях, как раз перед тем... да, как раз перед тем.
И Боб, казалось, тоже полностью расслабился. Она никогда еще не видела его настолько спокойным, настолько непринужденным. Настороженность, с которой он обычно выходил на люди, – привычка присматриваться к ландшафту, вглядываться в места, откуда может исходить опасность, отмечать все запасные выходы, слишком пристально рассматривать незнакомых людей – покинула его. Его перестали тревожить кошмары. Ни разу он не просыпался с криком, обливаясь холодным потом, или охваченный дрожью, или с тем загнанным, затравленным взглядом, который иногда у него появлялся. По мере того как его загар становился темнее, шрамы как будто исчезали, но все-таки они оставались там, где были всегда, эти морщины, уродовавшие живую плоть, которые могли быть только следами от пулевых ранений; и как же много их было! Один из жителей Сент-Джона как-то раз взглянул на Суэггеров, а потом повернулся к своему товарищу и что-то сказал ему на своем музыкальном, очень быстром, подчиняющемся странным ритмам и почти непонятном для приезжих ломаном английском языке, но Джулия все же расслышала что-то похожее на «ба-бах» и истолковала это как «стрелок» или «вояка».
Но Боб, казалось, ничего не замечал. Он держался почти дружелюбно, его многолетняя замкнутость сменилась каким-то подобием открытости и радостного восприятия мира. Никогда прежде она не видела его таким.
Лишь однажды Джулия проснулась ночью оттого, что почувствовала: его нет в постели рядом с нею. Она поднялась, прошла через темную гостиную и обнаружила его спокойно сидящим на веранде под тропическим ночным небом. Перед ними сбегал вниз склон, поросший деревьями, затем еще один холм, а за этим холмом простиралось безмятежное, как стекло, море, залитое переменчивым лунным светом. Боб сидел совершенно неподвижно и смотрел в книгу, как будто рассчитывал увидеть в ней разгадку какой-то тайны.
– Что это? – спросила Джулия.
– Это? О, это «Птицы Северной Америки» Роджера Прентиса Фуллера.
Джулия подошла поближе и увидела, что он изучает раздел, посвященный орлам.
– О чем ты думаешь? – поинтересовалась она.
– Да, в общем-то, ни о чем. В этой книге очень хорошие картинки. Тот мальчишка, который нарисовал их, и впрямь хорошо разбирался в птичках.
– Боб, это так не похоже на тебя...
– Просто меня это вдруг заинтересовало, вот и все.
– Орлы?
– Орлы, – подтвердил он.
Потом они вернулись в Аризону, и, имея деньги, Боб смог отремонтировать конюшню, нанять двух помощников-мексиканцев, купить новый пикап и снова влиться в мир коннозаводчиков и любителей лошадей округа Пима. Прошло совсем немного времени, и у Суэггеров уже появились пациенты – семь, восемь, а потом десять лошадей в различных стадиях выздоровления, и все они быстро пошли на поправку, окруженные неусыпной любовной заботой и чутким вниманием. Заброшенная конюшня Боба скоро превратилась в процветающее хозяйство, главным образом благодаря пролитому им самим поту, но еще и потому, что люди доверяли ему.
Ники снова стала ходить в школу, но каждый день ездила верхом – по-английски – и должна была с весны начать участвовать в гладких скачках для юниоров, на чем настаивал ее тренер. Джулия пошла работать. Она три дня в неделю дежурила в больнице резервации индейцев-навахо, помогая молодым силачам приходить в себя после драк или неумеренного пьянства, выхаживая рахитичных детей и вообще успевая за столь небольшой промежуток времени сделать на удивление много добрых дел.
Репортеры, судя по всему, напрочь забыли о них. Ферму не осаждали ни немецкие телевизионщики, ни молодые люди, стремящиеся получить интервью, на основе которого можно было бы написать книгу, ни антрепренеры стрелковых шоу, готовые заплатить немалые деньги за то, чтобы Боб Суэггер сидел в будке и торговал автографами, ни авторы книг по искусству выживания в экстремальных условиях, желавшие пропеть Бобу дифирамбы в своих предполагаемых бестселлерах. Он сам и война, которую он олицетворял собой, как будто исчезли с людских глаз. И казалось, от войны ничего не осталось и нанесенные ею раны исцелились или по меньшей мере зарубцевались.
Однажды ночью Боб сел за стол и написал письмо матери Трига Картера. Он сообщил ей, что собирается в ближайшие недели совершить поездку на восток и ему хотелось бы заехать к ней и поделиться теми сведениями о смерти ее сына, которые ему удалось получить.
Пожилая леди немедленно ответила. Она поблагодарила Суэггера за то, что он не забыл о ней, и предложила время, когда он мог бы ее посетить. Боб тут же позвонил ей и сказал, что его это вполне устраивает и что он непременно будет у нее в назначенный день и час.
Он погрузил в свой новый пикап все, что могло понадобиться в дороге, и отправился в дальний путь. Первым делом он заехал в Тусон, на находившееся там кладбище ветеранов войны, и шел вдоль рядов белевших на южном пустынном солнце надгробий, пока не подошел к камню, на котором было написано:
К.М.П. С.Ш.А.
948-1972
Это надгробье ничем не отличалось от всех остальных. Вокруг было множество камней, поставленных во время этой и многих других войн, и вторая дата всегда указывала на какой-нибудь всплеск насилия, отличавший этот период американской истории от других: 1968, 1952, 1944, 1918... Crop, свистя, налетал сухой ветер. Солнце светило так ярко, что было больно глазам. У Боба не было с собой никаких цветов, ничего такого, что можно было бы положить на квадратик сухой земли с каменной табличкой посередине.
Ему приходилось бывать на множестве кладбищ, и это кладбище ничем не отличалось от всех остальных. Ему было нечего сказать, потому что все, что можно тут сказать, уже давно было сказано. Он лишь заново пережил потерю Донни: Донни прыгает с вершины вала из мешков с песком, тело Донни сотрясается от удара пули, пробившей его насквозь и взметнувшей перед его грудью облачко кровавого тумана, Донни падает назад, его глаза перестают видеть и становятся пустыми, его пальцы цепляются за руку Боба, кровь струёй льется из его рта и пеной выходит из носа.
Через некоторое время – он понятия не имел, сколько его прошло, – он отошел от могилы, вернулся в свой грузовичок и двинулся в дальний путь через Аризону, Нью-Мехико, Техас, Оклахому и дальше на Восток.
Последний переезд привел его к одному из предместий Вашингтона, где он еще раз навестил своего старого друга, которому удалось стать комманд-сержант-майором Корпуса морской пехоты Соединенных Штатов. Как и несколько месяцев назад, к ним присоединилось немало закадычных дружков, часть которых все еще оставалась на службе, а часть не так уж давно вышла в отставку, людей одного с ним поколения и такого же склада характера, поджарых жилистых мужчин, на каждом из которых можно было безошибочно разглядеть печать, оставленную карьерой, сделанной в Корпусе. В доме КСМ неподалеку от Вашингтона состоялось несколько шумных вечеров, и все это время немного смахивало на какой-то фестиваль.
Наутро после очередных дружеских посиделок Боб позвонил миссис Картер и сказал ей, что приедет сегодня вечером. Она ответила, что уже не в силах больше ждать.
Он не стал сразу вешать трубку, а подождал, не раздастся ли щелчок отключения. Щелчка не последовало, но он знал, что это ничего не значит: теперь существовало множество других методов подслушивания.
«А теперь, – подумал он, – осталось только одно, самое последнее дело».
Глава 51
Боб ехал не спеша и оказался на дальней окраине округа Балтимор уже на закате. Все здесь выглядело точно так же, как он запомнил в первый раз: красивые дома богатых и процветающих людей, принадлежавших к древним семействам, изначальных владельцев Америки – людей, ездивших верхом по-английски. Наконец он свернул на узкую дорогу, которая и привела его к дому, выстроенному предками Трига.
Он въехал на стоянку, остановил машину и снова на мгновение почувствовал себя придавленным огромностью этого строения, внушаемым им ощущением стабильности, благопристойности и всего остального, что главенствовало в этом мире. Немного посидев в машине, он вышел, поправил галстук и направился к двери.
Стоял сентябрь, и здесь, на Востоке, ночи уже были прохладными. Хотя листья еще не начали краснеть, в воздухе уже ощущалась перемена. Это было первое извещение о том, что скоро наступит осень.