Стивен Фрай – Миф. Греческие мифы в пересказе (страница 45)
Состязание
Назавтра Марсий со своими многочисленными поклонниками отправился к озеру Авлокрена. Они договорились встретиться там с другими сатирами и устроить большой пир, на котором Марсию предстояло исполнять буйные, разнузданные танцевальные мелодии собственного сочинения. Он выберет тростник на берегу озера (само имя его сообщало об изобильных зарослях тростника:
На лугу возвели сцену, где расположились широким полукругом девять муз. Посередине сцены с лирой в руках стоял Аполлон, на прекрасных устах – мрачная улыбка.
Марсий споткнулся и замер, разношерстные сатиры, фавны и менады позади него налетели друг на друга сутолочной гармошкой.
– Ну что, Марсий, – проговорил Аполлон. – Готов ли ты подкрепить свои смелые слова делом?
– Слова? Какие слова? – О своей пьяной похвальбе накануне Марсий уже позабыл.
– «Случись между нами с Аполлоном состязание, – сказал ты, – я б выиграл в два счета». Вот тебе возможность проверить, правда ли это. Сами музы прибыли с Парнаса, чтобы слушать нас и судить. Их слово – решающее.
– Н-н-но… я… – Во рту у Марсия вдруг очень пересохло, а ноги сделались очень шаткими.
– Так ты лучше меня музыкант или нет?
Марсий услышал у себя за спиной шепотки засомневавшихся поклонников, и пламя гордыни вспыхнуло вновь.
– В честном поединке, – объявил он в припадке бравады, – я точно тебя переиграю.
Улыбка Аполлона сделалась еще шире.
– Великолепно. Выходи ко мне на сцену. Я начну. Простенький напевчик. Поглядим, сможешь ли ответить.
Марсий занял место рядом с Аполлоном, тот склонился настроить лиру. Когда все было готово, он тихонько провел по струнам, нежно пощипал их. Полилась красивейшая мелодия – изысканная, сладостная, манящая. Четыре фразы, и когда последняя дозвучала, поклонники Марсия разразились восторженными аплодисментами.
Марсий тут же приложил авлос к губам и повторил сыгранное. Но придал каждой фразе выверт и модуляцию – тут поток мелизмов, там рябь полутонов. У поклонников вырвался вздох обожания, а кивок от Каллиопы поддержал Марсия, и он завершил мелодию с шиком.
Аполлон тут же ответил вариацией на те же фразы – в удвоенном темпе. Сложность его переборов и аккордов чудесно услаждала слух, но Марсий отозвался в еще более живом темпе, мелодия бурлила и пела из его дудок с волшебным великолепием, что заставило слушателей хлопать и хлопать в ладоши.
И тут Аполлон сделал нечто невероятное. Он перевернул лиру вверх тормашками и сыграл те же фразы, но задом наперед – они по-прежнему сложились в мелодию, но теперь наполнились тайной и странностью, заворожившими всех услышавших. Доиграв, Аполлон кивнул Марсию.
У Марсия был замечательный слух, и он взялся играть обратную мелодию – в точности как Аполлон, но бог насмешливо прервал его:
– Нет-нет, сатир! Ты должен перевернуть свой инструмент, как я.
– Но это… Так нечестно! – возразил Марсий.
– Может, тогда так? – Аполлон заиграл на лире и запел: – Марсий умеет дуть в адскую дудку. Но при этом способен ли петь не на шутку?
Взбешенный Марсий заиграл изо всех сил. Лицо у него сделалось лиловым от натуги, щеки раздуло так, что ну точно полопаются, и сотни нот вырвались градом четвертей, восьмых, шестнадцатых – и заполнили воздух музыкой, какую белый свет доселе не слышал. Но божественный голос Аполлона, аккорды и арпеджио, что плыли с золотых струн его лиры, – как дудкам Марсия состязаться с подобным звучанием?
Пыхтя от усталости, плача от раздражения, Марсий воскликнул:
– Нечестно! Мой голос и дыхание поют в авлос – в точности так же, как твой голос поет в пространство. Разумеется, я не могу перевернуть свой инструмент, но любой непредвзятый судья скажет, что мои умения значимее.
Суд
С финальным глиссандо торжества аполлон повернулся к суду муз.
– Милые сестры, не мне говорить, а вам решать, безусловно. Кому присудите вы пальму первенства?
Марсия было уже не угомонить. Унижение и жгучее чувство несправедливости подтолкнули его поддеть судей.
– Не могут они судить беспристрастно, они твои тетки или сводные сестры – или еще какие-нибудь кровосмесительные родственники. Они семья. Ни за что не посмеют они…
– Цыц, Марсий! – взмолилась какая-то менада.
– Не слушай его, великий бог Аполлон! – призвала другая.
– У него истерика.
– Он хороший и достоин уважения.
– У него добрый нрав.
Совещались музы недолго – и объявили решение.
– Мы единогласно считаем, – сказала Эвтерпа, – что победитель – Аполлон.
Аполлон поклонился и мило улыбнулся. Но дальше проделал то, из-за чего вы навеки станете относиться несколько хуже к этому златому красавцу-богу, к мелодическому Аполлону разума, обаяния и гармонии.
Он взял Марсия и содрал с него кожу, заживо. Никак изящнее это не сформулировать. В наказание за
«Наказание Марсия» стало излюбленной темой художников, поэтов и скульпторов. Кому-то эта история напоминает судьбу Прометея – как символ художника-творца и его борьбы за первенство перед богами или же как символ отказа бога принять, что смертный творец в силах превзойти божественного[199].
Арахна
Пряха
В маленькой хижине под городом Гипепа в царстве Лидия[200] жил да был торговец и ремесленник по имени ИДМОН. Работал он неподалеку, в ионийском городе Колофоне, торговал там красками и специализировался на высоко ценимом фокидском пурпуре. Его жена умерла, рожая их дочку АРАХНУ. Идмон гордился дочерью, как любой отец. Ибо с младых ногтей девочка выказывала невероятные умения ткачихи.
Прядение и ткачество в те дни были невероятно значимы. Мало что сравнилось бы по важности с выращиванием еды и было бы таким обязательным для благополучия людей, как рукодельное изготовление тканей для одежды и других бытовых предметов. И рукоделие – самое подходящие слово тут. Вся подобная работа выполнялась вручную. Шерстяную или льняную кудель нужно было выпрясть в нитку, зарядить ею ткацкий станок и изготовить из нее шерстяную или льняную ткань. И уж настолько это было делом умелых женщин, что самый женский пол прозвали в некоторых культурах и языках с намеком на это ремесло. В английском мы до сих пор говорим о distaff – стороне семьи, подразумевая женскую линию.
Но, как и в большинстве человеческих ремесел, есть такие умельцы, кто наделен загадочной способностью превосходить повседневное и неприметное и достигать уровня искусства.
Искусность Арахны в ткачестве с самого первого дня стала поводом для разговоров и гордости по всей Ионии. Скорость и тщательность ее работы поражали воображение, а уверенность и ловкость, с которыми она подбирала одну цветную нитку к другой, чуть ли не вслепую, восхищала ее поклонников, частенько набивавшихся в хижину к Идмону, чтобы посмотреть, как Арахна работает. Но именно рисунки, узоры и затейливые орнаменты, возникавшие в суете ее челнока, побуждали зевак разражаться внезапными аплодисментами и заявлять, что нет ей равных. Лесам, дворцам, морским пейзажам и горным видам Арахна придавала такую подлинность, что, казалось, там можно очутиться. И не только граждане Колофона и Гипепы приходили поглядеть на ее ткачество – местные наяды из реки Пактол и ореады с горы Тмол неподалеку толпились в доме Идмона и качали головами от изумления.
Все сходились во мнении, что Арахна – явление, какое случается лишь раз в пятьсот лет. Такая сноровка – уже повод для восхищения, но у нее был еще и вкус: она никогда не перебарщивала с пурпуром и прочими дорогими броскими цветами, например, но получалось у нее прямо-таки чудо.
Похвалы, которые она принимала что ни день, вскружили бы голову кому угодно. Арахна не была ни избалованной, ни спесивой – напротив, когда не сидела у станка, была она практичной и прозаической девушкой, не легкомысленной и не норовистой. Она понимала, что у нее дар, и не записывала его себе в заслуги. Но талант свой ценила и в таком своем отношении к нему считала себя попросту честной.
– Да, – приговаривала она себе под нос, глядя на свою работу однажды роковым вечером, – я действительно думаю, что, если б сама Афина Паллада села прясть, она бы не смогла потягаться со мной в мастерстве. В конце концов, я этим занимаюсь ежедневно, а она – лишь иногда, для развлечения. Немудрено, если я возьму верх.
В горнице у Идмона толпилось столько нимф, что никуда не денешься – весть о неудачно выбранных словах Арахны добралась до Афины.
Поединок прях
Примерно через неделю вокруг Арахны, усевшейся за ткацкий станок, собралась привычная толпа, и Арахна взялась доделывать гобелен, запечатлевший основание Фив. Охи и вздохи восторга приветствовали ее изображение воинов, проросших из-под земли из зубов дракона, но «ой» и «ай» ее поклонников перебил громкий стук в дверь лачуги.