Стивен Фрай – Миф. Греческие мифы в пересказе (страница 42)

– Мы пришли осмотреть твою скотину, – сказал Сизиф.

– Пожалуйста-пожалуйста. Собрались разводить черно-белых? Мое породистое стадо – одно на всю округу, неповторимое, говорят.

– Ой неповторимое, это точно, – отозвался Сизиф. – Где ж это видано – такие копыта? – Он поднял ногу одной корове.

Автолик склонился, прочел надпись, вырезанную на копыте, и бодро пожал плечами.

– Ах, – проговорил он. – Порезвились – и ладно.

– Забирайте, – приказал Сизиф.

Землевладельцы увели скот, Сизиф посмотрел на дом Автолика.

– Сдается мне, я возьмувсех твоих коров, – проговорил он. – Всех до последней телки. – Он имел в виду и АМФИТЕЮ, жену Автолика.

Нехороший он был человек, Сизиф этот[191].

Орел

Обдурив отпрыска бога-пройдохи, Сизиф возомнил о себе еще больше. Стал считать, что он и впрямь самый смекалистый и находчивый человек на свете. Эдакая царственная палочка-выручалочка, и на все-то вопросы у него находились ответы, и со всех, кто приходил к нему за советом, он драл непомерные суммы. Однако есть разница между хитростью и здравомыслием, коварством и рассудительностью, смекалкой и мудростью.

Помните Асопа? Именно в его беотийской реке купалась фиванская жрица Семела, где и привлекла внимание Зевса, после чего родился Дионис. На беду, у бога той реки была дочь ЭГИНА, и ее красоты хватило, чтобы Зевс увлекся и ею. Слетел он в облике орла и схватил девицу, забрал ее на остров у берегов Аттики. Расстроенный речной бог искал ее повсюду, расспрашивал каждого встречного, не видали ли они его любимую дочь.

– Юная дева, облаченная в козью шкуру, говоришь? – отозвался Сизиф, когда пришел его черед делиться сведениями. – Ну конечно, видел – такую вот девушку утащил орел, недавно. Она купалась в реке, и птица слетела, словно бы прямо с солнца… Необычайное…

– Куда он ее забрал? Ты видел?

– А вот эти браслеты – они из настоящего золота? Очень уж хороши, скажу я тебе.

– На, забери. Но ради всего святого скажи, что случилось с Эгиной.

– Я был высоко на холме и все видел. Орел забрал ее… а кольцо вот это – с изумрудом, да? Ох спасибо, да… Да, они полетели за море и приземлились там, вон на том острове. Иди к окну. Видишь, на горизонте? Называется Энона, по-моему. Там и найдешь ее. Ой, уже уходишь?

Асоп нанял лодку и поплыл к острову. И половину пути не одолел, когда Зевс заметил его приближение и послал молнию в самый нос лодки. От удара Асоп вместе со своим суденышком на громадной волне вкатился в устье собственной реки[192].

Но Сизиф! Зевс уже некоторое время приглядывал за этим прохиндеем. Не ускользнуло от богаксении, что за Сизифом числится несоблюдение радушия к гостям, какие странствовали в его краях. Он брал с них налоги, отнимал сокровища, развлекался с их женщинами, бесстыже нарушал все до единого пункты священного закона гостеприимства. А теперь еще и позволил себе вмешиваться в совершенно не касавшиеся его вопросы, впутываться в дела вышестоящих, распускать язык о самом Царе богов. Пора было принять меры. Показать пример, чтоб другим было неповадно. Смерть и проклятье Сизифу.

Вопреки царственному происхождению, жизнь свою Сизиф вел в коварстве и бесстыдстве, постановил Зевс, а потому не заслужил он этой чести – чтобы в преисподнюю его провожал Гермес. Заковать Сизифа в кандалы и забрать его в Аид послали самого Танатоса – Смерть.

Обманщик смерти

Уж на что мрачный он дух, Танатос, однако способен был на такое вот бодрое переживание: он всегда радовался, являясь перед теми, кому суждена смерть.

Возникая пред ними, незримый ни для кого больше – тощая фигура в черном плаще, струйки адских газов истекают из него, – он протягивал руку к жертве с расчетливой жестокой неспешностью. Едва касался он живой плоти кончиком костлявого пальца, душа в умирающем принималась жалостно поскуливать. Танатосу очень нравилось наблюдать, как жертва бледнеет, как у нее закатываются и подергиваются поволокой глаза, а жизнь гаснет. Но пуще всего упивался он звуком последнего судорожного вздоха души, когда возникала она из смертного остова и сдавалась ему в кандалы, готовая последовать за ним.

Сизиф, как и положено коварным и тщеславным жуликам, спал чутко. Ум у него постоянно копошился, и самый малый шум будил его тут же. Поэтому даже от тишайшего шелеста Смерти, скользнувшей к нему в спальню, Сизиф сел на постели.

– Именем преисподней, ты кто такой?

– Именем преисподней? Да я сам –имя преисподней. Муа-ха-ха! – Танатос разразился жутким, мерзким смехом, какой частенько сводил полуживых смертных с ума.

– Хватит стонать. Ты чего вообще? Зубы болят? Несварение? И брось говорить загадками. Как тебя звать?

– Меня звать… – Танатос примолк для выразительности. – Меня звать…

– Всю ночь так будем?

– Меня звать…

– У тебя и имени, что ли, нету?

– Танатос.

– А, ты, стало быть, Смерть, да? Хм. – Сизифа будто бы не впечатлило. – Я думал, ты ростом повыше.

– Сизиф, сын Эола, – произнес Танатос нараспев, поэтически расставляя ударения, – царь Коринфа, владыка…

– Да-да, я в курсе, ктоя такой. Это ты у нас, похоже, с трудом вспоминаешь собственное имя. Присядь, может? Ноги-то не казенные.

– Я их и не утруждаю. Я парю́.

Сизиф глянул на пол.

– Ой да, и впрямь. И пришел ты за мной, так?

Не уверенный, что какие угодно его слова будут восприняты с должным почтением и благоговением, Танатос показал Сизифу кандалы и угрожающе потряс ими у Сизифа перед носом.

– И наручники принес. Железные?

– Стальные. Несокрушимая сталь. Узы, выкованные в огне Гефеста циклопом Стеропом. Заколдованные моим владыкой Аидом. Кого б ни заковывали они, не расковать их никому – кроме самого Аида.

– Впечатляет, – согласился Сизиф. – Но, по моему опыту, нет ничего такого, что нельзя сокрушить. Кроме того, на них ни замка, ни защелки.

– Запор и пружина устроены слишком хитро, их смертный глаз не видит.

– Да неужели? Ни на миг не поверю, что они работают. Ты небось даже на своих костлявых запястьях их замкнуть не сможешь. Давай, попробуй.

Подобная откровенная насмешка над его заветными кандалами оказалась невыносимой.

– Глупец! – вскричал Танатос. – Такие затейливые приспособления выше понимания смертных. Смотри! Раз – за спину, протаскивай вперед. Полегче. Сведи мне запястья, защелкивай браслеты. Будь любезен, нажми вот тут, сработает застежка, там скрытая панель и… узри!

– Да, вижу, – задумчиво сказал Сизиф. – Ивпрямь вижу. Заблуждался, напрочь заблуждался. Великолепная работа.

– Ой.

Танатос попытался стряхнуть кандалы, но весь его торс сделался теперь неуклюжим, неподвижным.

– Эм… На помощь!

Сизиф спрыгнул с кровати и распахнул дверь громадного гардероба в углу. Проще простого – пнуть висевшего в воздухе, накрепко закованного Танатоса через всю комнату. Одним толчком Танатос скользнул по спальне и уткнулся носом в заднюю стенку шкафа.

Повернув ключ, Сизиф бодро окликнул посланника преисподней.

– Замок у меня на гардеробе, может, и дешевый и человеком сделанный, но, уж поверь мне, работает не хуже всяких уз, выкованных в огне Гефеста.

Послышались отчаянные сдавленные вопли, мольбы выпустить, но Сизиф с утробным «ха-ха-ха» убрался из спальни, глухой к просьбам Смерти.

Жизнь без смерти

Первые несколько дней заточения Танатоса прошли без приключений. Ни Зевс, ни Гермес, ни даже сам Аид не подумали проверить, прибыл ли Сизиф в адские края, как замышлялось. Но когда минула целая неделя и ни единой новой души в Аиде не появилось, духи и демоны преисподней начали роптать. Прошла еще неделя, и ни одной тени усопшего не поступило, если не считать почтенной жрицы Артемиды, чья безупречная жизнь удостоилась чести личного сопровождения в Элизий самим Гермесом Психопомпом. Это внезапное усыхание потока душ немало озадачило обитателей Аида, и тут кто-то заметил, что и Танатоса не видать уже много дней. Отправили поисковые партии, но Смерть не отыскивалась. Ничего подобного прежде не случалось. Без Танатоса рушилась вся система.

На Олимпе мнения разошлись. Дионис счел положение потешным и провозгласил тост за пресечение летального цирроза печени. Аполлон, Артемида и Посейдон отнеслись более или менее нейтрально. Деметра опасалась, что эти обстоятельства подрывают власть Персефоны как царицы преисподней. Времена года, которыми правили мать с дочерью, требовали постоянного завершения и возрождения жизни, и лишь присутствие смерти могло это гарантировать. Непристойность подобного безобразия возмутила Геру, отчего завелся и Зевс. Обычно веселый и неунывающий Гермес тоже встревожился: гладкая работа преисподней была отчасти его обязанностью.

Но именно Аресу положение показалось совершенно неприемлемым. Он был взбешен. Глянул вниз и увидел, что битвы среди человечества проистекали с привычной свирепостью, однаконикто не погибал. Воинов пронзало копьями, топтало конями, потрошило колесами повозок и обезглавливало мечами, но они не умирали. Курам на смех такие бои. Если солдаты и гражданские не умирают, тогда что ж, и в войне толку никакого? Она же ничего не решает. Ничего не достигает. Никакая сторона не способна победить.

Младшие божества тоже разделились. Керы продолжали хлебать кровь тех, кого сразило в бою, и им плевать на то, что там происходит с душами раненых. Две оры – Дике и Эвномия – согласились с Деметрой: отсутствие Смерти нарушает естественный порядок. Их сестра Эйрена, богиня мира, с трудом сдерживала ликование. Если отсутствие Смерти означает отсутствие войны, значит, наверняка пришло время Эйрены, верно?